Читать книгу - "Роковая точка "Бурбона" - Анатолий Терещенко"

Почему-то вспомнились слова фельдмаршала Миниха, сказанные еще в 1765 году, которые он выучил наизусть, как стихотворение, о том, что «Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует».

Эти слова пришли к нему как-то быстро и внезапно и так же скоро растворились, разошлись, как сигаретный дым.

Разведчику, готовящемуся стать предателем, стало неуютно и зыбко на продуваемом перекрестке двух дорог. Он снова поежился то ли от холодного сквозняка, то ли от мысли, что через какое-то мгновение он уже будет другим — врагом своей родины, врагом коллектива, врагом семьи…

* * *

Поляков прекрасно понимал, ради чего организованы американцами прием и эта конспиративная встреча. В тот момент он был полностью готов к ней — оперативно и психологически. Теперь он находился в плену философских рассуждений, пришедших ему в голову: никогда не говори никогда, и лучшее — враг хорошего! Он шел, по его разумению, в сторону «лучшего» для себя и своей семьи, не обращая внимания на реальность бытия с не ощущаемым им духовным голодом, за которым маячили перерожденчество и опасность быть поверженным.

Оперативная сторона встречи заключалась в содержании секретной информации, которую непременно запросят. В его голове было настолько много предательской фактуры, что он мог даже ее дозировать в течение продолжительного времени новым хозяевам. Действительно, он много чего знал и узнал за прошедшие десять лет работы в Москве и Нью-Йорке.

Психологически Поляков тоже определился — потерявший голову о волосах, как говорится, не плачет, а поэтому на свою предательскую службу он призвал спокойствие и выдержку, трезвость и расчет. Он знал, на что шел, на что замахнулся. Считая себя корифеем в делах конспирации, тем более в условиях заграницы, он верил в свою победоносную звезду, верил в успех предпринятого действа, светившегося дополнительным валютным источником.

Поляков убеждал себя: «я свободен во времени, хотя и привязан к нему, время для меня — возможность. Наиграюсь, сорву куш и обеспечу себе безбедное существование в Союзе, а потом можно лечь и на крыло — отказаться от «второй работы», сославшись на состояние здоровья, возраст и прочее. Мало ли чего можно придумать для отказа…..»

Он считал, что сможет удержать Бога за бороду, но все равно какая-то неуверенность, в какой-то степени потоки безнадежности и страха, липкого, как клей, холодного, как льдина, намертво охватывали и душу, и тело. Как показалось Полякову, от этого состояния его даже затошнило.

* * *

Запланированная конспиративная встреча состоялась в точно назначенное время. Говорили советский военный разведчик и американский контрразведчик в обстановке некоторого психологического напряжения один на один минут тридцать-сорок.

Где-то в середине беседы Джон неожиданно пошел в лобовую атаку — откровенно и жестко заявил своему визави — инициативнику, что его руководители считают последнего «подставой» Комитета госбезопасности, и предложил ему тут же назвать имена всех советских шифровальщиков, работающих под «крышей» Представительства СССР при Военно-штабном комитете в ООН.

Полякова такой поворот в беседе несколько задел в силу гипертрофированного ощущения собственной важности. Он знал себе цену в этой игре. И все же сразу покраснел — видно, дала о себе знать давняя хворь — поднялось давление, и в правом виске предательски застучала жилка.

Он выпучил глаза и тяжело задышал, но потом силой воли подавил волнение, заставил себя быстро успокоиться, хотя испарина холодного пота на лбу еще долго напоминала ему о полученном унижении и возникшем в связи с этим стрессе.

Наверное, слова главного контрразведчика в ЦРУ Джеймса Энглтона — этого «маленького человека, за спиной которого прятался еще более мелкий человек», — что, «чем серьезнее информация перебежчика, тем большее недоверие он вызывает и тем больше оснований подозревать, что он что-то скрывает», — доходили и до сотрудников ФБР, работавших против советских граждан на территории США.

То было время серьезного беспокойства руководства ФБР нарастающей мощью разведывательных чекистских акций. Поэтому неслучайно Джон высказал сомнение относительно лояльности вербуемого им советского офицера, он его «заводил» под откровенность, считая, что змея, которая не может сменить кожу, погибает. Так же и дух, которому не дают сменить убеждения. Вопреки специфическим инструктажам сверху, Джон поверил, что русский агент уже давно сменил убеждения…

Поляков как бы в подтверждение этого телепатичного посыла тут же, не колеблясь, назвал ставшие ему известными установочные данные важных секретоносителей — офицеров разведки двух резидентур — ПГУ КГБ и ГРУ Генштаба, в том числе и фамилии шифровальщиков обоих ведомств.

Таким образом, он входил в то состояние злодейства для своих коллег, за которым маячило объективно негодяйство и для себя. Подлость во все времена оставалась и останется, если человечество будет существовать в будущем, она универсальна именно этими двумя звеньями.

Буколический уют помещения теперь не впечатлял полковника. Он стал вещью в себе, холодно оценивающий порой горячие вопросы собеседника.

* * *

Центральный аппарат ФБР.

Гувер только что приехал на службу. На столе уже лежали свежие журналы с обнаженными красотками и несколько цветных фотографий с такими же полураздетыми голливудскими красавицами. Он быстро перелистал их, изредка останавливаясь на цветных фотографиях отдельных, хорошо известных ему фотомоделей. В желтом большом конверте, закрытом металлическими лапками, лежали фотографии с «компрой» на некоторых известных людей Америки. Он внимательно просмотрел содержимое и снова вложил фото в конверт.

Через час шефу ФБР позвонил один из его подчиненных с просьбой доложить обстановку.

— Заходи, — коротко ответил хозяин кабинета…

Гуверу докладывал все тот же специалист по Советской России Билл Браниган. Он с радостью сообщил своему шефу, что «найденный россиянин потек» и «потек» основательно — это был знак согласия со своей новой ипостасью.

— Сэр, советский полковник теперь в наших руках, он инициативно выдал важную секретную информацию. Вся она по сотрудникам двух советских резидентур. Я имею в виду — политической и военной разведок, что свидетельствует о серьезности и честности его намерений поработать на Америку. В придачу к основной информации, сэр, он назвал всех шифровальщиков.

Бил с радостью докладывал — это ведь был его профессиональный успех, который мог быть высоко оценен руководством.

— Что значит — в придачу к основной информации? — забурчал Гувер. — В контрразведке не бывает второстепенных вещей. Мотивация русского полковника пока невнятна и не до конца выяснена вами. Закрепите вербовку обязательной подпиской о сотрудничестве с нами и не давайте россиянину опомниться. Главное свойство «сейчас» — яркость, «прошлое» и «будущее» всегда окутаны туманом и мраком невозврата, с одной стороны, и непредсказуемости, с другой. Его сегодняшние ответы должны быть четко зафиксированы на магнитной ленте. Знайте, в однообразии — смерть! Проведите подряд несколько коротких, но глубоких встреч, набирая на фигуранта все больше и больше компрометирующих материалов за счет «слива» им конфиденциальной информации.