Читать книгу - "Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой"

— слишком серьезный — называли Серхио из группы Рауля. Хаджи не старался заучивать слова специально, у него Лина есть, она отличный переводчик. Но — само запоминалось. И то сказать, за почти два с лишним месяца поневоле что-то в голове останется. Хотя стояли бы сейчас над его головой итальянцы, и того бы не разобрал: те даже равнодушный диалог о погоде превращают в неудержимо стремительный словесный поток. Эти же — ленивые, расслабленные, и речь такая же. Откуда взялись-то? Может, и не патрульные то, а вояки из ближайшей казармы вышли прогуляться. Или возвращаются в казарму из таверны…

Было бы их двое, он бы рискнул. Но четверо… С четверыми даже и Мигель не факт, что успел бы управиться. Да еще позиция неудобнейшая — из положения лежа снять стоящих над тобой врагов. Двоих-то Хаджи, наверное, осилил бы — конечно, не броском с двух рук, он видел, как Мигель одновременно поражает две мишени на заднем дворе, но в одного не промахнулся бы, вон горло белеет под нависающим подбородком, а пока тот падал бы, вскочил бы, и второго бы прикончил…

Но четверо…

Почему, ну почему он не взял левее? Где камни и кусты, куда эта четверка и не сунулась бы, вдоль дороги-то идти куда удобнее. Подумал, что камни, кусты и канавы его слишком замедлят. Вот и выиграл время.

Время…

Проклятье! Секунды гремели в мозгу, точно их молотом отбивали. И звезды сияли в черной высоте — яркие, равнодушные, они мерцали в такт уходящим секундам…

Нельзя двигаться — подстрелят.

И не двигаться нельзя — взрывной волной накроет, осколки тоже могут достать. Как ни вжимайся в землю — слишком близко, не уцелеть.

Он все-таки рванулся, побежал, помчался — дальше, дальше, дальше, — сзади закричали, а он лишь думал, что не успевает, не успевает, не успева…

Франко не только приказал взять Мадрид к годовщине Великой Октябрьской революции — «чтобы испортить этим марксистам праздник». Он был настолько уверен в победе, что вечером 7 ноября объявил, что коммунисты сокрушены, завтра я буду пить кофе на Гран Виа.

Правительства Австрии и Гватемалы прислали поздравления на имя Франко. Итальянские и португальские радиостанции объявили, что националисты занимают столицу, лиссабонское радио рассказывало, что жители встречают войска Франко цветами и слезами благодарности «за избавление от коммунистов», американский журналист передал в свою газету репортаж о параде победы франкистов: «пишу эти строки на ступенях здания «Телефоники» (штаб-квартира испанской телерадиокомпании в центре Мадрида). Британец из «Обсервер», начав по телефону передавать репортаж о тяжелых боях в окрестностях Мадрида, получил гневный выговор от главного редактора: что ты несешь, все уже знают, что франкисты уже в центре Мадрида…

Но уже на следующий день стало очевидно: «республиканские» (советские) ВВС, неведомо откуда взявшиеся танковые части и подразделения интербригадовцев (тоже не без участия бойцов РККА) остановили наступление франкистов. О роли в том Ксанти и его соратников говорят редко и скупо, но недооценивать их вклад не стоит.

Осень выдалась совсем не испанская. Хотя старожилы рассказывали, что, случается, в январе в Мадриде даже снег идет! Сейчас, конечно, никакого снега. Только туманы, стылые, гадкие. Словно не Мадрид вокруг, а какой-нибудь Лондон.

Позавчера туманы отступили, и сегодня солнце делало каменные стены ослепительно белыми. Не все, но многие. Даже обломки — следы ежедневных обстрелов и бомбежек — смотрелись не мусором, а прихотью неведомого дизайнера. И дороги, выложенные тем же светлым камнем, чуть ли не светились.

Не так, как в июле, конечно. Тогда, едва оказавшись на испанской земле, Лина сразу вспомнила оставшуюся далеко-далеко позади — кажется, в прошлой жизни — Аргентину. Только и осталось имя, здесь ее называли Лина Аргенти. Здесь у всех были псевдонимы. Аргенти так Аргенти, почему нет? Жаль только, что ее сразу перенаправили в переводчики, она-то надеялась на… на что? Что дадут оружие и зачислят в боевую группу? Глупышка. Стрелять-то она умела, но этого же мало. И в переводчиках от нее куда больше пользы, испанский в СССР почему-то почти не преподавали. Все это она понимала, но все равно было обидно. Потому и с Карменом не сработалась. Роман, конечно, фантастический кинооператор, его испанские хроники в Союзе крутят во всех кинотеатрах. Но ей-то хотелось большего! И быть рядом с Ксанти… ох, нет, не о том ты, Лина, думаешь. Совсем не о том. Хотела большего? Получила. Куда больше, чем хотела. Вот и молчи. Он-то тебя в упор не видит. Нет, и это неправда. И видит, и ценит, и даже не забывает, что ты девушка… Бережет. Но точно так же берег бы пятидесятилетнюю грымзу! Потому что считает, что женщинам на войне — не место. И если уж так случается — вон у самих-то испанцев девушки и в боевых группах работают, а в интербригадах или среди «консультантов» — только переводчиками или медиками.

И все же, как ни тяжело было возле Ксанти сохранять деловитую невозмутимость, рядом с ним она была… в деле… А что глупое сердце то прыгает к самому горлу, то замирает, дрожа, как заячий хвост, то вскачь несется — это никого не касается. Разберется она со своим сердцем. Наверное… Или оно само утихомирится. Не до него сейчас.

Солнце и впрямь в Аргентине такое же было. Лина впитала то солнце, оно горело внутри, то согревая, то обжигая. И та ярость, что пылала там, внутри, сейчас — была едва ли не ярче солнца.

Ее успокаивали — уж будто ей требовалось успокоение! — говорили правильные слова, а она едва сдерживалась, чтобы не высыпать в ответ все известные ей испанские ругательства…

Да как они могут! Ксанти точно жив! Ну не вернулся из рейда к талаверскому аэродрому — и Рауль, и Винсент, и даже Бланка, все вернулись, а его нет — но бывало ведь такое. А они… Нельзя возвращаться, и неизвестно, где он, и опасно, и… и… бессмысленно. Бессмысленно! Вчера чуть не на руках носили, а теперь уже всё, моментально похоронили?

Ярость убивала страх, заставляла его спрятаться, рассыпаться пыльными хлопьями.

И голову не туманила, наоборот, делала мысли четкими, прозрачными, ясными. И Лина вовсе не расстроенная маленькая девочка! А Винсент — дурак! Ты, говорит, только не плачь. Она не ребенок, чтобы ее