Читать книгу - "Метаморфозы - Борис Акунин"

сказал: «Загадка для ребенка неподходящая». Что считается неподходящим для детей?

— Я знаю, — сказала Ленучча, открыв глаза: — Загадка про женскую природу. Мне подсказали, во-первых, вы, учитель, за что я вам очень благодарна. А во-вторых, девять, которые наполняют. Это девять месяцев беременности. Две наливающие — это груди, которыми мать кормит младенца. Он и есть «поглощающий». Меня немного смущает первая часть, про семь опустошающих. Полагаю, царица имела в виду месячное кровотечение у неплодной женщины, которые длятся семь дней. Но матушка говорила мне про три-четыре дня, поэтому я не вполне уверена касательно этой части. С другой стороны, срок, названный царицей Савской, совпадает с описанием месячного цикла в трактате Сервилиуса «De natura femina». Возможно у моей матушки утробная аномалия, произошедшая вследствие…

— Довольно! — вскричал равви Абоаб. — Я не желаю слушать про утробные аномалии синьоры Корнаро! Твой отец не преувеличил, когда сказал, что ты феноменальная девочка. Хорошо, я беру тебя в ученицы.

— Ура! — закричала Ленучча. И объяснила: — Этим возгласом выражают радость английские моряки. Я слышала в порту, мне очень понравилось. Я люблю ходить в порт. Там можно увидеть и узнать столько нового!

— У меня ты узнаешь интересного и нового больше, чем в порту от матросов, — пообещал учитель. — Единственно лишь, я боюсь, не всезнайка ли ты?

— А чем плохо быть всезнайкой, равви?

— У всезнайки на всё есть ответы, которые он где-то вычитал. А у хорошего ученика — сплошные вопросы, которые не дают ему покоя. Важные вопросы. Вот у тебя есть вопросы, не дающие тебе покоя?

— Да, очень много.

— Ну задай один. Который больше всего тебя томит. И я пойму, что ты за птица.

— Больше всего меня томит вопрос, на который я сегодня услышала уже два ответа, и ни один меня не устроил. Как лучше всего жить на свете женщине? — И уточнила: — Такой, как я?

Раввин с минуту пытливо смотрел на серьезное бледное личико. Вздохнул.

— Женщине, всякой женщине, нужно жить на свете по-еврейски. Вы в человеческом роду — как евреи, а мужчины — как гои. Мир принадлежит им, все права и привилегии у них, они могут сделать с вами всё, что пожелают: запереть в гетто домашних стен, побить, прогнать, снасильничать. Они не позволяют вам заниматься тем, чем вам хочется, относятся к вам свысока, лишают вас всякой свободы. Но посмотри на нас, иудеев. Мы живем так полторы тысячи лет и сохранили свободу духа. Гои не отняли у нас нашу самость, не превратили в скотину. Мы научились существовать в их мире, извлекая пользу даже из грубости, силы, самоуверенности, спеси христиан и мусульман. Жить по-еврейски значит быть умной, гибкой, всегда готовой отступить, чтобы потом снова шагнуть вперед. А еще — терпеть и не падать духом, нести жертвы и не ныть, не жалеть себя. Ты в этом мире — еврей. Ты в нем чужая. Приспосабливайся к нему, снаружи окрашивайся в его цвета, но внутри оставайся собой. Вот ответ на твой вопрос. Нравится он тебе?

— Нет, — тихо сказала Ленучча.

— А ты думаешь, он нам, евреям, нравится? Но мы хотим оставаться собой и готовы платить за это цену. Готова ли ты?

— Не знаю… — еще тише произнесла девочка.

Урок с равви Абоабом затянулся, потому что учителю с ученицей было так же интересно, как ей с ним. Мудрец спохватился, когда монастырский колокол зазвонил к вечерне, но не ушел, пока не закончил объяснять различие в написании рукописных и печатных букв-утиёт.

К началу литургии в честь Dies Sanctissimi Corporis et Sanguinis Domini20 Ленучча опоздала.

В маленькой церкви ждала радость. Праздничное богослужение вел отец Коданини, Ленуччин духовник. Он тоже захотел сделать своей духовной дочери подарок ко дню рождения!

Увидев девочку, аббат ей улыбнулся одними глазами. Момент был торжественный, строгий: освящение облаток, Тела Христова, и вина, Его Крови.

Ленучча подошла к причастию одна из первых.

— Поди с утра ничего не ела? — шепнул отец Коданини. — Съешь две и вот еще, спрячь в рукав.

Суя в рот облатку, потом вторую, легонько щелкнул девочку по носу, дал отпить сладкого вина. Сказал:

— Потом зайду. Только сначала поговорю с настоятельницей. Что-то неладно у нее тут…

Он был аббатом бенедиктинского монастыря Сан Джорджо, одного из главных в Венеции. То, что святой отец в такой день служит не в собственной величественной церкви, а в маленькой, безвестной обители, было для монастыря Святой Магдалины огромной честью.

Удивленная последней фразой, Ленучча впервые поглядела вокруг — до сего момента она внимала лишь молитвенному таинству.

Церковь действительно выглядела странновато. Плотно стоявшие монашки во главе с аббатисой смотрелись стаей ворон, опустившейся на цветочную поляну. Слева и справа, благочестиво сложив ладони, толпились нарядные молодые женщины, одна краше другой. Лицо у матери Эмилианы было тревожное, ресницы часто помигивали.

До конца церемонии было еще далеко. Предстояло праздничное гимнопение — отец Коданини привел с собой певчих: трех бородатых монахов в черно-белом бенедиктинском облачении и тоненького юношу-мирянина с каким-то нездешним, будто сошедшим с иконы лицом. Это солист, догадалась Ленучча. Должно быть, знаменитый певец, если падре пригласил его на праздничную службу.

Здесь она увидела, что кто-то машет ей от двери. Прищурилась — свечи горели ярко только близ алтаря — и обрадовалась. Ноннина! Тоже пришла!

Когда-то няня, теперь камеристка, Ноннина, конечно, не могла допустить, чтобы ее любимая девочка провела вечер в чужих стенах одна.

Ленучча протиснулась сквозь толпу.

— Я тебе принесла пирожков, — чмокнула ее в висок Ноннина. — И прослежу, чтобы ты их съела, без этого не уйду.

Потом она шептала без остановки, не умела молчать.

— Нашли, куда определить ребенка. Меня бы спросили! Но и я тоже хороша. Санта-Магдалена так Санта-Магдалена, думаю. Только сейчас, когда уже подходила, стукнуло: это же «Магдалена-Блудница»!

— Ну а какая еще? Святая Магдалина и была блудницей.

— Тутошняя матушка сдает кельи непотребным девкам, а к ним таскаются кавалеры. Потому и обитель такая богатенькая. Тут поллайо. Ты только погляди на них, — кивнула Ноннина на красивых женщин, выстроившихся в очередь за причастием.

Поллайо, «курятник» — это монастырь, который не только монастырь, или паломническая гостиница, куда пускают не только паломников. Нечистый потому и зовется нечистым, что любит подселяться ко всему чистому и его грязнить. Ленучча про подобные места слышала, но никогда ими не интересовалась. Потому что неинтересно.

Однако теперь вспомнила, как мать Эмилиана говорила, что многие женщины приходят сюда помолиться в ночное время. Так вот почему постоялицу поселили в самом дальнем углу!

Сколь удивительное место проживания