Читать книгу - "Сага о русских аргонавтах. Цунами. Симода - Николай Павлович Задорнов"

бархатной скатертью и обрезая сигару, говорил Шиллингу молоденький американский лейтенант. – Убит адмирал Прайс… Повреждены пароход и линейный корабль.

Шиллингу хотелось отблагодарить и сказать что-то любезное про Америку, про ее большое сердце, ее желание счастья и процветания всем народам, но подозвал Посьет, чтобы посоветоваться.

Мак-Клуни посылал также приглашения на обед капитану Лесовскому и всем офицерам. В Гёкусэнди ехали трое американских лейтенантов. Мак-Клуни велел, чтобы в храм доставили два мешка хлеба, морские бисквиты и бочку солонины.

– А где же ваш офицер, который ночью схватился на абордаж с «Поухатаном»? – спросил Пегрэйм.

– Он уже закинул нам на борт крючья веревочной лестницы… – сказал кто-то из лейтенантов.

– Где он, господа? – спросил Адамс.

– Да, где же он? – переспросил Мак-Клуни.

– Кто это, господа? – спросил Посьет, обращаясь к своим офицерам.

– Это Петр Иванович Елкин, – ответил Колокольцов.

– Так едемте за ним!

– Вот лейтенант Пегрэйм разговаривал с ним у борта.

– Вы говорили?

– Да.

Шиллинг пожал плечами в недоумении и тихо сказал Алеше:

– Удивляюсь, как он мог разговаривать, не зная ни одного языка!

– Почему не приехал лейтенант Елкин?

– У Елкина нечего на себя надеть, и он отказался ехать, – сказал Сибирцев по-русски.

Посьет перевел, и американцы громко засмеялись.

– Возьмите для него все, что нужно, – под новые взрывы смеха сказал Мак-Клуни. – Отважным все прощается…

Капитан кивнул головой, как бы показывая, что все будет улажено.

Американские матросы тесно обступили поднявшихся на палубу дианцев. У них синие глаза и смуглые от загара лица. На некоторых видны ссадины и, кажется, раны, – значит, порядочная схватка все-таки ночью произошла…

Американцы столпились молчаливо, но с крайней степенью любопытства и восторга. Лица лезли из-за лиц, всюду масса синих, голубых и черных глаз и разноцветных бород.

Вдруг откуда-то сверху, как с неба, раздался громовой бас кого-то, – может быть, проповедника из святых квакерских потомков, ушедшего в плавание:

– Ну как, братья, вам тут живется на рисе?

Грохнул дружный матросский хохот сотен здоровенных глоток и, раскатившись по палубе, поднялся на рей и мачты. Эта очень едкая насмешка адресовалась не гостям, а их хозяевам, которые уже всем успели досадить и насолить, с которыми все непросто. Верно, и русских накормили досыта не только рисом, но и своими причудами.

Началась грубая и отчаянная давка. Теперь каждый пробивался как мог. С рей, опустив вытянутые руки, бас-проповедник спрыгнул прямо на палубу, а за ним полетели другие или спускались по снастям, скользя, как на роликах, на собственных смоленых мозолях. Гостей хлопали по спинам и плечам, словно начиналось восторженное избиение, в карманы дианцам совали какие-то брелоки, табакерки, картинки и побрякушки, резные фигурки, стояли сплошные голоса и слышались выкрики, словно открылись двери Бедлама.

– Ночные пираты! Здорово, ребята! – врывался новый голос.

Жали руки, заглядывали, как цыгане коням в зубы, в глаза, в уши, трогали рубахи, осматривали, во что одеты.

– Как вы после кораблекрушения? Это удивительно. Наверно, молились? Все было, ребята! Мы понимаем! Со стороны еще страшней!.. Думали, что начинается светопреставление? Так, говорят, и было! Но я не верю, что горы двигались… Разве могло море ринуться в трещины и уйти, а бухта высохнуть?..

Вся эта бурная, непонятная речь перебивающих друг друга людей не нагнетала в душу Букреева растерянность. Самоспасения не было, все это как цунами… Каждый из матросов надеялся, что кто-то из наших тоже найдется и, может быть, не ударит лицом в грязь.

– Японцы умеют насолить и довести до бешенства и при этом улыбаются! А что сделалось с Симода! Если бы не эта катастрофа! Да, да… Мы бы с вами провели время на берегу. У нас есть знакомые красоточки…

– На площади у храмов Старый Медведь[63] показал им парад. С пальбой и в барабаны били, была тогда наша маршировка и хорошая погода.

– Русские! Тут хорошо не в такую морось!

А японские лодки все время ходили под бортами у открытых иллюминаторов, словно и тут чиновники хотели все точно узнать и выяснить, о чем между собой сговариваются русские и американские представители.

На палубе появился негр с мешком хлеба на плече. Целая вереница матросов подымалась за ним из глубины пароходного магазина.

– Хлеб, ребята! – вздрогнув, сказал Иванов.

– Брэд! – сказал американец и толкнул Ваську в грудь, потом так же толкнул себя и своих товарищей. – Брэд! Брэд! – приговаривал он.

– Да, брэд, ребята! Мы все едим хлеб наш насущный, живы хлебом, как вы, пашем и печем! И мы вас, ребята, очень хорошо понимаем. Столько просидеть без хлеба! Мы знаем, у вас тоже есть свой Старый Медведь! Наверно, он, дьявол, сам жрет хлеб и сахар. А вы, ребята? Столько просидеть голодом и еще так работать! Правда! И еще, как черти, нападать голодными на француза…

Американец не выдержал, прекрасно понимая, что только под угрозой страшной дисциплины люди принуждены молчать, глотая слюни. Он поставил мешок на палубу и открыл его. Он достал ковригу, совсем не такую по форме, как пекли в нашем флоте.

– После кораблекрушения все дозволяется!

– Сейчас идем на берег к вашему Путятину и заодно доставим хлеб для команды.

– Ребята будут довольны.

– Да, как раз к обеду, – ответил Маслов.

Американец разломил ковригу.

– Пробуйте после поста!

– Мы понимаем… В стране цветов… и просидеть два месяца с церемониями и при старом адмирале с палками или с казачьими плетями…

Остролицый американец с таким рябым лицом, что оно, казалось, расшито кружевами, а каждая рябинка выстрочена белыми нитями, так вошел в интересы гостей, так ярко представлял себе их судьбу, подобную той, которую испытали моряки, годами жившие на необитаемых островах, и описанную в книгах, что сам стал есть хлеб, как вырвавшийся из японского плена.

– Каждый из нас, моряков, может, ребята, оказаться в таком же положении. Мы сами такие же… И при всем сочувствии нам могут, конечно, приказать драться друг с другом, до чего, надеемся, никогда не дойдет.

– Ну а что поделаешь! – как бы понимая, соглашался Маслов.

– Мы ведь тоже дисциплинированные, – пробился наконец и громовым басом загудел проповедник, свалившийся с неба. – У нас линьки и еще бамбуки! Бамбуки переняты нашими офицерами у китайцев! Удобная штука! Казаки и черкесы, наверно, так не наказывают. А если бы вы знали, что случилось на «Поухатане» из-за вас сегодня утром… Мы вам приготовили пир внизу, под надзором цепного собачника. Идемте! И посоветуем что-нибудь друг другу для спасения души.

Взваливая мешки с хлебом, американцы, уходившие в шлюпку, вступали вереницей на трап.

– Как посмотрит адмирал! – сказал Маслов.

Дежурная шлюпка, в которую грузили продукты, хорошо выкрашена, а вода из нее вычерпана чуть не досуха. Прежде замечено, что американцы в порту не сидят без дела, у