Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

было лет шесть. Я знаю лишь то, что смогла почерпнуть из обрывочного рассказа случайного свидетеля. Мои же собственные воспоминания заканчиваются в пещере близ Номентанской дороги: от свечи, которую я крепко сжимаю в руке, хотя капли раскаленного воска обжигают пальцы, глаза устремляются к ангелу – крылатой фигуре, что выведена красным на ровной стене, какие чаще встретишь в обычной комнате, чем в пещере. Легкой, воздушной, нездешней. Выцветшая, почти слившаяся со штукатуркой, она выглядит такой одинокой и потерянной, что у меня замирает сердце.

Всего пару минут назад я, лежа у края колодца, швыряла во тьму мелкие камешки. Если они и добирались до дна, то совершенно бесшумно. По сути, это был даже не колодец, а просто круглая дыра на дне оврага, тянувшегося поперек поля. В то майское воскресенье мы выбрались с отцом в так называемый птицеловный поход. Один его приятель, тоже художник, собирал гербарии и делал наброски пернатых для князя Чези[28], и вскоре отец, насмотревшись на кипы альбомных листов c разноцветными перьями, когтями и клювами, сам заразился орнитологией. Вооружившись сачком и альбомом, сунув в карман карандаши и мелки, он пропадал в лесах и барахтался в римских болотах. Но поскольку воскресенье, время священного отдыха, было единственным днем, который отец мог посвятить семье, мать наотрез отказалась ждать его дома, как заведено у моряцких жен, и выбраться с другом в полноценную научную экспедицию тоже не позволила: те вылазки вечно выливались в рискованные подъемы по отрогам Тибуртини или восхождения на вершину Дженнаро с неизбежной ночевкой в какой-нибудь чащобе и возвращением как бог на душу положит. Поэтому мы отправились все вместе, взяв и семью моей тети, повитухи Марты Бриччи, чтобы отец мог, не мучаясь угрызениями совести, оставить нас на пару часов и понаблюдать за птицами.

Лагерь разбили на полянке. Отец с другом тотчас же скрылись в засаде, и, пока мой дядя свежевал зайца, которого выкурил из норы, а женщины жарили колбаски, мы с Альбиной и полудюжиной кузенов решили поиграть в прятки в ясеневой рощице. Сестра принялась считать: в нашей банде она была старшей, вот и пришлось водить первой. Увидев, как кузен Бенедетто забирается под торчащий корень, как прячется за толстым стволом кузина Костанца, я тоже бросилась искать укрытие, но оступилась и растянулась во весь рост на самом краю колодца, или дыры, или чем оно там было. Донесся крик Альбины: «Сто! Я иду искать!» – затем треск сухих веток у нее под ногами, узнаваемый визг Костанцы, сдавленный смешок Бенедетто, шаркающие шаги, а после – ничего. Только беспрерывное жужжание насекомых да трели невидимых птиц в кронах деревьев. Меня не нашли. Искусством прятаться я владела с рождения.

Я так и швыряла камешки в эту дыру, пока из темноты вдруг не послышались ругательства. Следом вынырнули руки, за ними голова, потом фигура целиком: крохотная, тщедушная. Бес, подземный дух, исхудалый, будто нищий побирушка. Опершись ногой на край колодца, странное существо наконец выбралось наружу. Длинная борода, спутанные кудри, заляпанная грязью куртка, веки сомкнуты, как у слепца. И все-таки я сразу его узнала. Это был отцовский приятель – тот, со шрамом, приговоренный к смерти.

Поверить невозможно! Он ведь из самого чрева земли выбрался! Прищурился, увидел меня, понял, что я тоже его видела, – и остался этим не слишком доволен. Я же, встретив его при свете дня, и вовсе онемела: у нас он бывал только вечером или даже ночью. Лишь немного выше меня, этот косоглазый, кривоногий гоблин восхищал меня не меньше, чем пугал. Мать его боялась, но отец любил: приятель напоминал ему о буйной молодости. Я немедля сообщила, что Бриччо гуляет по лесу, но на полянке, у мостика, расположился мой дядя, Джованни Мансуэти, и если синьор Токкафондо поспешит, то получит колбаски, заячью печенку и бочонок рубинового вина. Но он лишь покачал головой: дела, быть может, в другой раз.

Впрочем, мое внимание к набитому мешку, который Токкафондо нес на плече, словно корзину, от него не ускользнуло. «Что уставилась, малявка?» – рявкнул он, нависнув надо мной так, что сапоги, от которых несло липкой грязью и тленом, почти уперлись мне в нос, и огляделся по сторонам, будто кого-то ждал. Потом потер глаза: свет им явно досаждал. «Это там, внизу, вы храните мои игрушки, синьор?» – не выдержала я. «Где ж еще? – хмыкнул отцовский приятель и растер по траве плевок. – Там мой дом».

Похоже, он все никак не мог сообразить, как от меня отделаться, и только скреб зудящую бороду: судя по запущенности и косматости, ее не стригли по меньшей мере неделю. «Тогда, может, сходим к вам в гости?» – предложила я. Он покачал головой: мол, папского разрешения на такое нынче не допросишься. «Воскресенья чтит даже стража! – дерзко заметила я: эту фразу только что произнес дядя, воткнув топор в ствол, который выбрал для огненного жертвоприношения, хотя рубить деревья вдоль Номентанской дороги было строжайше запрещено. – Ну пожалуйста, синьор Токкафондо, прошу вас!»

Настоящее имя гоблина было мне в ту пору неизвестно: я узнала его лишь много лет спустя, разбирая отцовские рукописи, в которых Токкафондо упоминается как Джованни Анджело Сантини. Прозвище свое, как утверждает отец, он получил, когда вместо покалеченной правой руки был вынужден переучиться на вероломную левую, а значит, зарабатывать на жизнь ремеслом художника уже не мог и потому стал исследователем катакомб. Отец также пишет, что играл с ним в одной комедии, но когда и в какой роли – умалчивает.

Токкафондо настороженно обернулся, но позади нас шелестела одна только рощица. Потом взглянул на меня так, словно покупал кефаль на рынке Сан-Бартоломео: прикидывал рост, хотя знать этого я не могла. «Если умеешь хранить секреты, Бриччетинка, получишь чудесный подарок», – бросил он. «Так ведь я уже храню ваш секрет, синьор Токкафондо», – возмутилась я. И это была чистая правда. Я прекрасно знала его историю. Сбежав с папской галеры, он много лет скрывался, и даже когда Павел V умер, а новый папа, Григорий XV, отменил приговор, Священная конгрегация не спускала с него глаз, и Токкафондо вечно трясся, как бы снова не отправиться глушить веслом рыбу: вины своей он явно не искупил.

Только тут я заметила, что за пригорком, в считаных шагах от нас, шумно жует головку цикория мул, привязанный к тонкому деревцу. На траве высились один на другом два деревянных ящика, а рядом какой-то юноша – слишком опрятный для пастуха, чью одежду он носил, – насвистывал, развалившись на одеяле. Должно быть, он лежал так уже довольно давно: возможно даже, скрывшись за кустом ракитника, наблюдал, как я швыряю в колодец камешки. И только теперь, с облегчением узнав Токкафондо,