Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

сдал батальон, был понижен в звании. Дьяченко с головой ушел в батальонные дела. До этого ему не приходилось командовать таким количеством людей, хотя военную службу он испытал основательно.

Пятнадцати лет Яша Дьяченко был увезен из маленького поместья своего отца в Полтавской губернии на службу унтер-офицером в Тираспольский конноегерский полк, и с тех пор, правда с десятилетним перерывом, он в строю. Пришлось быть конным егерем, драгуном, уланом, строить южнорусские военные поселения, совершать многомесячные пешие переходы. И вот теперь: впереди Амур – дикий край, на всем протяжении которого стоит лишь пять временных казачьих постов, да где-то в самом устье есть Николаевский да Мариинский посты.

Из всех старых офицеров в батальоне числился только подпоручик Прещепенко. Да и тот, посадив баржу с мукой на мели, за бывшей Албазинской крепостью, зимовал там с несколькими солдатами.

Пока подъезжали новые офицеры, Дьяченко старался всячески ободрить и выделить солдат – участников прошлогоднего похода. Они у него отвечали за строительство плотов, заготовку леса. Он и сам часто брался за топор, показывал, как ловчее обтесать бревно для киля баржи, как поправить пилу. После этого проще было завести с солдатами непринужденный разговор.

– Ну и что тринадцатый номер… – посмеивался он, когда солдаты говорили, что номер у батальона несчастливый. – А слышали, как солдат, тоже как мы – линеец, тринадцать чертей обхитрил?

И рассказывал где-то слышанную солдатскую сказку. Правда, в ней говорилось про солдата и двух чертей, но он, хитро щурясь, увеличивал чертово племя до тринадцати, а простого солдата делал линейным.

Солдаты похохатывали – и сказка забавная, и отдохнуть можно.

– Вот что значит: мы линейцы, – заканчивал Дьяченко, когда последний черт, обманутый солдатом, с позором и без хвоста, извергая смрад, проваливался в преисподнюю.

У другой баржи, которую уже заканчивали и теперь конопатили и смолили, командир батальона похваливал отличившихся:

– Молодцы, ребята. Сразу видно: настоящие линейцы! – и, обращаясь к молодому солдату, спрашивал: – Ну ты, Тюменцев, рад, наверно, что попал в линейный батальон?

Игнат мялся, глядел на товарищей.

– Так, ваше благородие, солдат – он везде солдат. Служба-то, чё хорошего!

– Ему бы к Глаше! – оживлялись другие. – Невеста у него осталась.

– Ну, невеста у солдата – его ружье, а у нас еще и топорик. Значит, у нас сразу две невесты. А солдат солдату рознь. Мы – линейные солдаты – держим первую линию. Первую! Самый рубеж государственный. Поэтому и зовемся – линейный батальон. Линейные батальоны всегда впереди. А уж за ними все остальные. Потому-то и на Амур мы первыми идем.

Солдаты из тех двух рот, что Дьяченко привел год назад из Верхнеудинска в Шилкинский завод, хвалили его другим:

– Подходящий командир. Он зря не изругает, не дерется. На ночлег, допустим, сперва нас разведет, а потом уж сам укладывается. И о провианте заботится. Шли мы с ним зиму, знаем его.

Постепенно батальон сплачивался.

И вот Четвертый сплав, к которому готовились с морозного и ветреного января, начался…

3

Под самый вечер, когда уже солнце повисло над зааргуньскими горами, отпросился Кузьма Сидоров у командира батальона и отправился в Усть-Стрелку.

– К утру чтоб был, – приказал капитан. – Утром ожидается его высокопревосходительство, и мы отчаливаем.

– Я мигом обернусь. Мне бы только дружка повидать, – заверил Кузьма, предвкушая добрую домашнюю закуску и, конечно, выпивку при уютном свете каганца, под неторопливый разговор с тезкой Кузьмой Пешковым.

До станицы недалеко – версты две.

Шагал Кузьма и вспоминал, как декабрьским вечером, когда солнышко вот так же опускалось за гористый аргуньский берег, подходили они с Пешковым к этой станице.

– Вот она, родимая. Дошли, – радовался Пешков. – Счас, паря, старуха сала нажарит. Щи у нее должны быть тепленькие. Жена у меня домовитая. Наську за спиртом пошлем. Добежали мы с тобой, а!

При виде заваленных снегом домишек, дымков над трубами им казалось, что они и правда чуть не бегут, хотя, сбив за поход ноги, ослабев в дальней дороге, солдат и старый казак еле ковыляли.

– Энто каки-таки люди? – окликнул их от своего дома Мандрика, тюкавший до этого топором.

Переводя дух, Пешков остановился и закашлялся. А Мандрика, отложив топор, косолапил к ним, приглядываясь из-под варежки.

– Что же ты, паря годок, соседа не признаешь, – откашлявшись, наконец сказал Пешков.

– Неужто Кузьма! – ахнул казак. – Не признал, ай не признал. Богат будешь, Кузьма! Воротился наконец. Ну ин и ладно, ну ин и добро… Да и как тебя признаешь, оборвался, как варнак. – Мандрика помялся, а потом предложил: – Так заходьте ко мне в дом! – И, словно обрадовавшись этой мысли, стал усиленно приглашать: – Заходьте, заходьте!

– Ты что? – удивился Пешков. – И мой дом вот он. Сколько дней до него топал, а уж тут дойду. Я уж к тебе завтра.

– Ну ин ладно, – топтался на месте Мандрика, а потом начал сморкаться, очень уж старательно, так чего-то и не договорив.

– Али что таишь, сосед? – забеспокоился Пешков. – Так говори. Может, с Наськой что али с конем?

Мандрика еще потоптался, потом махнул рукой:

– А, лихоманка его бери! Хошь не хошь, а сказать надоть. Да, может, зайдем все-таки в избу?..

– Говори здеся, не томи, – приказал Пешков.

Мандрика еще раз махнул рукавом и решился:

– Жинка твоя Авдотья преставилась. Царство ей небесное. И похоронили без тебя.

Во время этого разговора подошла Мандрикина Марфа, другие бабы.

– Ай, мужики, – запричитали они, – да и что же это такое с вами сделалось? Оборвались, измаялись.

– Приказала Авдотьюшка долго жить, преставилась.

– Еще ладно, что в ту пору батюшка горбиченский тута оказался. Причастил ее, отпели как положено. А не окажись батюшки… беда.

И вот сейчас, после долгой разлуки, бодро шагал линейный солдат Кузьма Сидоров навестить Пешкова. Пусть посмотрит, как выправился солдат. И одет подходяще в новое обмундирование, и сапоги на нем добрые, и кисет полный табаку. Придет солдат, ударит кулаком по двери, распахнет ее, щелкнет каблуками и доложит: «Солдат линейного номер тринадцатый батальона Кузьма Сидоров желает здравствовать!»

Тянулись по улице станицы подводы, гомонили у плотов и барж на берегу Аргуни казаки, белели палатки, а Кузьма видел только дом Пешкова и топал прямиком к нему.

Вот и знакомая дверь, за которой в прошлом году отогревались, а проворная Настя, всхлипывая от радости, что вернулся в их осиротевший дом отец, носилась то в сенцы за салом, то в подполье за квашеной капустой, а то бросалась с кочергой к печи, где радостно гудел огонь.

Кузьма, как и задумал, трахнул кулаком по двери, распахнул ее во всю ширину и,