Читать книгу - "Избранное - Сол Беллоу"

убили и обезглавили. Головы убрали в сторону, чтобы позже использовать в качестве валюты при покупке жен. Поэтому-то нынешние «охотники за головами» охотятся именно за головами. Однако нашего американского исследователя привлекли не звуки битвы, а запах жареного мяса. «Совсем как дома – пахло бужениной из печки. Или индейкой на День благодарения. Так же аппетитно. Человеческая плоть, оказывается, вполне способна вызывать слюноотделение… Воины предложили мне отведать их шашлыка из человечины. Жертвы лежали на животах, земля была залита их кровью. Победители, увидев мое выражение лица, едва животики не надорвали от смеха. Они говорили: «Подумаешь, это всего лишь мясо, обычное мясо». Стоит отметить, что автор в самом деле переусердствовал с описанием аппетитного запаха. Охотники сказали ему, что если бы в засаде подстерегли их, то сейчас бы на вертеле жарились они сами. Нам это может показаться попыткой оправдать свои действия, но для них то была просто суровая реальность жизни. Джунгли не изобилуют дичью. Охотники часто истощены и испытывают острую необходимость в питательной пище. Дальше американец писал о блокаде Ленинграда, о японских солдатах, оказавшихся в филиппинских джунглях, а также о команде спортсменов из Южной Америки, самолет которой разбился в Андах – во всех этих случаях люди были вынуждены питаться человечиной, чтобы выжить. И, несомненно, наши нигилисты, которым чужды любые запреты, тоже согласятся, что каннибализм совершенно оправдан. «Но тяжелей всего мне было нюхать аппетитный аромат жарящегося на костре человечьего бедра, только что отрезанного от трупа, который по-прежнему истекал кровью среди дивных цветущих зарослей. Это было самое трудное. Даже пыльные головы, которыми воины размахивали, когда шли свататься, не так меня потрясли».

Розамунда – теперь она уже видела, что я болен, хотя сам я до сих пор это отрицал – прошла несколько миль по дымным улицам в поисках запеченной индейки, но так ничего и не нашла. У тощих местных кур, казалось, росли не перья, а волосы. На дне огромного морозильника на рынке Розамунда обнаружила упаковку замороженных ножек и крылышек. Мерзлые они выглядели куда лучше, чем оттаявшие. В стране батата и кокосов почти невозможно найти зеленые овощи. И все же, поколдовав несколько часов над плитой, Розамунда умудрилась сварить куриный суп. Из благодарности я, не сумев удержать ее произведение в желудке, вспомнил шутку из детства: одна мать, когда ее сын заболел, кричала: «Мой Джонни даже мороженое не ест! Если уж он от вафельного рожка нос воротит, значит, точно при смерти!»

Вероятно, столкнувшись в тропиках со смертельной опасностью, я инстинктивно стал искать комическое в любом предмете или явлении. И еще я то и дело замечал, что почва здесь более пористая. Совсем не такая твердая, как на севере. Наверное, трудно хоронить людей в эдакой коралловой прели. Впрочем, обсуждать эту тему с Розамундой я не стал – все-таки еще не окончательно спятил.

Розамунда корила себя за то, что притащила меня в этот рай – но я знал, в случае чего она не потеряет голову и все сделает правильно. Я чувствовал себя очень странно, однако полагал, что привез хворь из дома – некое северное беспокойство или неприкаянность, бесприютность, метафизическое страдание. Много лет назад, когда я без гроша в кармане угодил в Пуэрто-Рико, я чувствовал похожий дискомфорт: из лагун поднималась вонь застоявшейся воды и тухлой морской живности, странные запахи тропических растений и падали. Мангусты в Пуэрто-Рико – такое же привычное дело, как собаки во всем остальном мире. Странно думать, что вдоль дорог и в переулках рядом с человеком живут такие крупные звери.

По ночам из города доносился бой тамтамов. Петухи тоже не давали высыпаться. Но я и так почти не спал, а есть мог только кукурузные хлопья. Часто жаловался на воду из-под крана, и Розамунда, уже встревоженная не на шутку, бегала в магазин за тяжелыми бутылями с водой.

Понятное дело, я был болен, но не мог себе в этом признаться. Временами я ощущал, что в голове крутятся какие-то ненормальные мысли, и постепенно заметил, что меня стала чересчур занимать проблема эволюции. Конечно, я верил в эволюцию – кто будет отрицать то, чему найдено тысячи доказательств? Что мне было неочевидно, так это ее случайный характер – а между тем многие поборники этой теории убеждены, что эволюция обусловлена случайными изменениями генотипа. «Случиться может что угодно, главное – время. Когда у тебя в запасе миллиарды лет, можно позволить себе любые ошибки и тупики», – безапелляционно заявлял генетик Уотсон. Но, как я сказал Розамунде, споря с Уотсоном, если брать в расчет внутренние ресурсы человеческого тела – коих тысячи, и все они слишком продуманны и тонки, чтобы оказаться случайностью, – то становится ясно: заявление Уотсона справедливо лишь для грубых плотницких работ, каким место в школьной мастерской и на занятиях труда, а никак не для тонкого ремесла краснодеревщика.

Сейчас я сочувствую Розамунде – она, конечно, понимала, что я тяжело болен. На крошечной кухонке моя жена пыталась варить для меня целебные снадобья. Готовила вкуснейшие ужины, от которых в нормальных обстоятельствах я получил бы большое удовольствие. Однако мясо с рынка было отвратительное. Когда Рози варила супы, я не мог впихнуть в себя даже ложку. А французская семья под нами продолжала готовить омерзительное дерьмо, запах которого доводил меня до умопомешательства.

– Как могут приятные, порядочные, цивилизованные люди готовить – и есть! – такую вонючую дрянь?

Розамунда говорила:

– Они расстроятся, если я попрошу их закрывать окна. Может, тебе все-таки сходить к врачу? Дальше по улице живет один француз, мы сто раз проходили мимо его вывески.

Мы сидели на крыльце, решив пропустить по бокалу вина перед ужином (который мне было не суждено съесть). Я жевал фаршированные оливки, купленные Розамундой. Я люблю оливки с анчоусами, по-испански. Но здесь продавались только фаршированные перцем пимиенто. Невозможно любоваться небом над Карибскими островами, не думая при этом о Боге. А мысль о Боге неизбежно приводит к мыслям о покойниках. Затем ты выходишь на связь с этими покойниками и кончаешь тем, что занимаешься переоценкой прожитой жизни – пересмотром всех своих дел, привязанностей и любовей.

Я чувствовал, что обязан во что бы то ни стало получить научное объяснение своему недугу, – хотя бы ради Розамунды. Поэтому на следующий день отправился к врачу. Американцы не очень-то доверяют зарубежной медицине. Они склонны думать, что доктор-француз обнаружит у них в худшем случае crise de foie, расстройство желудка, и посоветует пить поменьше красного вина. Врач, живший на нашей улице, про вино ничего не сказал.