Читать книгу - "Прокаженный - Феликс Разумовский"

Он так и сделал — перегнувшись через перила, рухнул вниз безвольной, тряпичной куклой. До шпал, правда, не долетел, приложился боком о крышу вагона-ресторана. Тело его скатилось под жернова колес. Перед глазами Владимира Иосифовича вспыхнул неяркий свет и тут же погас, сменившись непроницаемым мраком…

В начале следующего дня секретарша Шоркина Любочка пребывала в расположении духа весьма посредственном. Причиной этому явился тот печальный факт, что домогавшийся ее уже давно свободный депутат Стамескин не произвел прошлой ночью на нее даже малейшего полового впечатления. Больше того, утром он преподнес ей за любовь дешевые отечественные колготки и прошепелявил слюняво: «Мы просто созданы друг для друга, птичка моя!» «Ну уж дудки!» — Любочка передернула пухлым, как сдобная булочка, плечом и в ожидании шефа включила электрочайник — Михаил Борисович любил начинать утро с чашечки черного, очень горячего кофе.

В этот миг двери открылись, пропуская в приемную самого господина Шоркина, при виде которого глаза секретарши чуть не вылезли из орбит, и она, сдавленно икнув, плавно опустилась на подоконник. Начальник ее шел как-то странно, подволакивая обе ноги сразу и глядя в одну точку, располагавшуюся где-то высоко в небе. Лицо его, синеватое, местами с фиолетовым отливом, было в пятнах запекшейся крови, и вместо привычного: «С добрым утром, Любочка», он зарычал так, что у секретарши раньше срока наступили «праздники». Остановившись перед дверью в свой кабинет и, видимо, не найдя ключа, Михаил Борисович открыл ее ударом ноги и, уронив на себя трехцветное полотнище российского флага, с грохотом приземлился в кресло. В таком вот виде Шоркина и нашли сослуживцы, крайне встревоженные его отсутствием во время обеда. Не обманул, стало быть, Сарычев — Михаил Борисович в глазах общественности действительно погиб геройски, на боевом посту.

Сам же Александр Степанович в это время о зомбированном обитателе Смольного и думать забыл. Он рулил по скверной, занесенной снегами дороге в направлении Гдова. Рано утром по объявлению в «Рекламе-шанс» майор уже успел навестить «потомственную ворожею с большим опытом лечения заговором и травами». Когда же та узнала, зачем он пришел, то закрестилась, зашептала испуганно:

— Господи, спаси и сохрани!

Однако за сотню баксов забыла о Боге и послала Сарычева к родичу своему, в деревню Пируновку[161], километрах в двадцати от Гдова.

— Уж и не знаю, застанешь ли его живым, — перекрестила майора на прощание знахарка, — уж больно древний. А звать его дед Посвист, потому как знака он Стрибогова[162]. Со мной не знается, говорит, мы все Ящеру[163]душу продали…

Сарычев, как человек бывалый и всю жизнь проживший в России, купил много водки, приобрел также ватный костюм с валенками и, залив полный бак, покинул славный град Петров. Миновав Гдов без особых приключений, он повернул у указателя налево, но обещанной дороги, как ни старался, не разглядел — лишь два глубоких следа от гусениц пересекали девственно-белую целину. Это, в принципе, было нормально, так что, переодевшись в ватный прикид и валенки, майор где-то через полчаса уже трясся в кабине «Беларуси». Мрачный, судя по всему, запойный тракторист решил, что ради хорошего человека свиньи комбикорма могут и подождать.

Проехав километров пятнадцать, он остановился.

— Дальше не ездят — провалиться можно, болото. Лесок вон видишь? Держись полевее, там Пирунов-ка и будет.

— А чего селились-то в бездорожье? — удивился Сарычев. — Земли, что ли, мало? Словно на Луну забрались — ни туда, ни сюда…

— А, как плотиной реку перегородили, с тех пор и заболотило. — Парень зло прищурился, сплюнул и полез в кабину. — Коммуняки, мать их…

— Слушай, а может, подберешь меня попозже? — перекрикивая двигатель, спросил Сарычев. — Я ненадолго.

Но тракторист в ответ мрачно ухмыльнулся:

— Это вряд ли, я бухать буду. До усрачки.

Глянул ему Сарычев вслед и пошел по белой целине, стараясь снег не загребать и дышать размеренно. Отмахав половину пути, он почувствовал, что валенки начинают натирать ноги, и сейчас же кто-то из предков подсказал ему обтереть ступни снегом и насухо высушить. Сразу полегчало. Вот уж воистину — самое ценное это опыт, его не купишь ни за какие деньги…

Миновав по правую руку высокий сосновый бор, майор перешел речку, в которой, судя по проруби, хранились бочки с квашениной, и, взобравшись по крутому склону, узрел деревню Пируновку во всей ее красе.

Дворов было дюжины три, но, если судить по вьющемуся из труб дымку, жилых набиралось едва ли с десяток. Более же всего удивляла тишина, прямо-таки кладбищенская — ни лая собачьего, ни детских криков. Сарычев понял, что деревня умирает.

Постучавшись в самый крайний дом, он долго ждал, пока ему ответят, и, следуя по направлению клюки морщинистой, в черном платке бабки, оказался возле вросшей в землю, почерневшей от времени избы.

Изгородь была подперта трухлявыми жердями, ветер, навевая тоску, свистел в щелястых стенах сарая, а в запущенном яблоневом саду из-под снега выглядывал чертополох. Протиснувшись в щель между ветхими воротинами, майор поднялся на скрипучее крыльцо, потопал ногами, отряхивая снег, негромко постучал. Тотчас, словно его ждали, за дверью послышались шаркающие шаги, и старческий голос спросил:

— Чего надобно?

— Ищу я свет сердца, да доброту, да разумение, — Сарычев вдруг ощутил себя уже немолодым, уставшим от бесконечной дороги скитальцем. Не было у него ни жилья, ни жены, ни добра, только знание потаенное да вера твердая в Триглав. Одинокий странник, калика перехожий…

Дверь открылась — она была даже незаперта, и из глубины темных сеней позвали:

— В горницу ступай, студено нынче.

Через выстуженные сени майор прошел в комнату — стол, скамья, печь, топившаяся, слава тебе господи, по-белому. Увидев безжизненные, с выцветшими белесыми зрачками глаза хозяина, Сарычев понял, что тот слеп. Борода старца позеленела от времени, холщовые порты обветшали. Он был самое малое втрое старше Александра Степановича, но склонил седую, давно не чесанную голову.

— Ражу[164]назови свою.

Совершенно неожиданно для себя майор произнес: