Читать книгу - "Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков"

— А я слышала, — говорила Дженни, — надо хворого в ледяную баню посадить. Хворь боится холода, когда человек мерзнет, она уходит.

— Опять ты все напутала, — вставляла Пенни, — ледяная баня — это от безумия! А от сизого мора — наоборот, жара спасает. Садят хворого в парилку и греют, пока с него семь потов не сойдет. Мор с потом и выходит!

Даже Кроха высказалась! Она была так мала, что говорила с трудом. Дженни и Пенни присматривали за нею.

— Пледмет надо! Пледмет!

— Нет, деточка, — возразил Хармон, — уж Предметы точно не помогут. Мне священник сказал, мудрый человек: Предметы молчат. Праматери умели с ними говорить, а теперь уж никто не умеет.

— Маловато святости в этих ваших священниках, — хмуро сказал Маляр. — Коли истинно святой человек взял бы Предмет в свои руки, то мигом любую хворь исцелил бы! Но ничего, помяните мое слово: владыка наш Адриан займется этим. Вот уж поистине светлый человек! С ним-то любой Предмет заговорит!

— Твой любимый владыка — греховник, — фыркнула старуха Мэй. — Со своими этими рельсами невесть во что государство превратит! Сколько лет хорошо жили, как тут явился Адриан — и нате, давай все с ног на голову переворачивать!

— Владыка займется хворью и непременно исцелит, — стоял на своем Маляр. — А покуда он сам делами занят, то прислал в Ниар своего ы… и… эмиссара.

— Верно, эмиссара и мы видели! — сказали Дженни и Пенни. — Красивый такой приезжал, в красной карете!

Немного поспорили о значении слова «эмиссар». Решили, что это титул — выше рыцаря, но ниже барона.

Изо всех беженцев одна лишь Полли не интересовалась сизым мором. Скромно уединилась на задке фургона и коротала время за рукоделием: вышивала цветы на подоле сарафана. Красные, синие и зеленые бутончики переплетались друг с другом в веселом хороводе. Хармон засмотрелся — ловко это у девушки выходило: без лишнего. Всего несколько стежков — и расцвел очередной цветочек. Особенно торговцу понравилось, как Полли заправляла нить в иглу: всегда ровно ту длину, которая потребуется, не больше и не меньше.

— Ты швея? — спросил Хармон.

— Нет, сударь, это я так, для себя.

— А чем занималась в Ниаре?

— Всем понемногу, сударь. Готовила, хозяйство вела, в мастерской помогала. Петь любила.

— Люблю, когда девушки поют! — оживился торговец. — Спой что-нибудь!

— Неловко сейчас… Там люди про хворь говорят, не хочу их сбивать.

— А ты что же с ними не говоришь?

— А толку от этого, сударь? Такие беседы лишь тоску нагоняют, а мне не по нраву тосковать. Помните, Святая Янмэй велела: не получай удовольствия от страданий. Горюй тихо, а радуйся — громко.

Хармон улыбнулся:

— Это уж точно! Золотые слова. А вот, говоришь, в мастерской помогала — это как? Тебя что же, подмастерьем взяли? Странная штука!

— Нет, сударь. Муж был резчиком по дереву, а я помогала, когда время находила. Интересно было новому делу научиться.

— Муж?.. — удивился Хармон. — А что же ты одна, без него? Сбежала, что ль?

— Он умер, сударь. Две недели, как я вдова.

Такое не приходило в голову торговцу. Уж больно Полли молода, и очень умело скрывала свое горе. Нужно хорошо присмотреться, чтобы увидеть грустинку в опущенных уголках рта и в морщинках под нижним веком.

— Соболезную тебе, — сказал Хармон. Каждый беженец потерял кого-нибудь из-за мора и трижды уже об этом рассказал. Но сочувствие у Хармона вызвала только немногословная Полли.

Первые дни Джоакин нарочито избегал Полли. Не заговаривал с нею, не садился рядом, даже старался не смотреть в ее сторону. Это было тем более странно, если учесть миловидную внешность девушки. Снайп заглядывался на нее и смурнел — верный признак, что девица пришлась ему по душе. Вихренок норовил потереться около Полли, а Вихорь, едва заговорил с нею, сразу запутался в словах, и чуткая Луиза мигом отвесила мужу подзатыльник. Но Джоакин не уделял белокурой милашке никакого внимания, и Хармон заподозрил: что-то у них этакое вышло, обидное для Джоакинова самолюбия. С его-то самолюбием оно и не сложно: в любую часть тела пальцем ткни — в самолюбие попадешь.

Был второй вечер после Излучины, разговоры о хвори наконец пошли на убыль, и Полли предложила спеть.

— А сподручно ли тебе? — спросил Хармон. — Мы-то с радостью послушаем, но ведь ты в трауре.

— Мой Джон был хорошим человеком, — ответила Полли. — Работящим был, серьезным… Да только я его почти не знала. До свадьбы виделись только раз: он в мой город на ярмарку приезжал. А после свадьбы занялся делами, чуть свет уходил в мастерскую. Говорил: нечего сидеть, время дано, чтобы делать дело. Год прожили вместе, и ни разу, кажется, не говорили по душам. Очень жаль, что не успела его узнать… Но жизнь-то продолжается, верно?

Хармон сказал:

— Ну, ты сама смотри… Я-то люблю, когда поют, не сомневайся…

Полли спела.

Обыкновенно певец ведет песню туда, куда считает нужным. Коли песня грустная, то выжмет слезу; коли геройская, то меди в голос добавит; а если любовная, то примется томно подвывать, как будто от страсти прямо дышать не может. Оно и правильно: кто слушает песню, должен сразу по голосу чувство понять и настроиться — тогда будет удовольствие.

Но Полли поступала иначе: не вела песню, а шла за нею следом. Начинала ровно и негромко, даже как будто не пела, а сказку рассказывала. Чувства появлялись в ее голосе под стать словам и сменяли друг друга. Песня делала поворот — и менялся голос певицы: вытягивался мечтательно, смешливо подрагивал, набирал силы в надежде или разочарованно опадал.

Полли жила чужой жизнью, пока пела.

И беженцы, и слуги торговца долго не давали ей покоя. Заставили вспомнить дюжины две песен, никак не меньше, и просили еще и еще. Порою кто-то пытался подпевать, но быстро замечал, как грубо и неказисто у него выходит, и замолкал.

— Теперь-то я знаю, как твой Джон выбрал тебя в невесты с первой встречи, — сказал Хармон. — Видать, услыхал твое пение и не смог оторваться.

— Так и было, — смущенно ответила Полли. — Мои братья держат таверну. Он там ужинал, а я пела…

Ее много хвалили, даже угрюмый Снайп выдавил нечто лестное,