Читать книгу - "Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! - Анна Гаврилова"

— Помню, — кивнул Осклольд. — Вот эту вещицу в огонь и брось. Коли не сгорит, значит, правда за тобой.

Из просто бледного Михаил стал белоснежным, после чуть позеленел. Костяшки пальцев тоже побелели — так крепко сжимал книгу.

— Святотатство… — выдохнул кто-то из ромеев.

На него тут же цыкнули.

— Ну, Михаил, давай уже! Не томи! — прикрикнул князь. — Тут вот и очаг имеется!

К очагу ромей шел медленно, беззвучно шевелил губами — молился. Казалось, самый легкий способ отнять у иерея эту золотистую книгу — отрубить руки. Подойдя к очагу, Михаил замер, будто заледенел. Добря даже испугался, что ромей, позабыв о милостивом решении Осколода, сам шагнет в огонь.

— Если книга останется неопаленной, — крикнул князь, — я сам твоему богу поклонюсь, а других богов отрину!

Этот звук вывел византийца из оцепенения. Он поднял книгу над головой, закричал дурным голосом:

— Прославь имя Твое, Иисус Христос, Господь наш, в глазах всего этого племени!

Евангелие полетело в огонь. Тот не вспыхнул, как полагалось, но и не погас.

— Иди обратно, за стол, — пробасил Хорнимир, обращаясь к ромею. — А то, ишь, встал тут… Кто тебя знает, может, ты с Огнем-батюшкой сейчас договариваешься, а не с Господом своим. Тьфу, зараза!

Чужеземный гость подпрыгнул, злобно зыркнул на воеводу и пошел прочь, куда велели.

* * *

В общем доме непривычно тихо, споры отгремели ещё накануне. Как удалось избежать драки, не понимал никто. Добродей хотел было заикнуться, что все дело, видать, в Господней милости, которая тушит пожар ненависти в душе, но не стал. А то кто же ее знает, милость эту… Вдруг ромейский бог прям в этот миг отвернется, а Добродея и… того. А привлечь внимание бога можно только молитвой, это иерей Михаил доказал, ни у кого сомнений не осталось. Только вот Добря заветных слов пока не знает.

— Наши боги тоже чудеса творят, — пробормотал Хорнимир, глядя, как снаряжаются дружинники.

— Священную книгу Огонь-бог не тронул, значит, ромейский Господь сильнее, — откликнулся вой с ополовиненным ухом.

Воевода заскрежетал зубами — этот довод слышал уже раз сто. А вой продолжил сердито:

— Князь новую веру принимает. И княгиня. И мы. Тебя, Хорнимир, никто не заставляет.

— Тоже мне… христьяне! — воевода не говорил — плевался словами. — А то, что мы — внуки Дажьбожьи! Боги — наши родичи! Забыли? Так что же, от родни отречься готовы? И ты, гридень, туда же?

Добродей кожей ощутил недобрый взгляд воеводы и других, кто не решился пройти великий обряд крещения вслед за князем.

— Я сирота, — бросил он.

— Живот подбери, сирота, — пробурчал Хорнимир и, обращаясь уже ко всем, продолжил: — Мне все равно, у кого ладанка на шее, у кого крест, кто к намалеванному лику прикладывается, а кто чуру требы кладет, кто ромейскому жрецу в рясу плачется, а кто Ярооку жалуется! Должен быть порядок. Служба есть служба. Смотрите у меня все! — и погрозил пальцем.

Молчанье стало по-настоящему зловещим, но вопреки ему Добря ощутил такое спокойствие и счастье, будто уже перенесся в тот загадочный христианский Ирий, о котором рассказывал Михаил.

На двор вывалили толпой. Осеннее небо сплошь затянуто тонким полотном облаков. Сквозь белую ткань изредка пробиваются яркие солнечные лучи. И хоть глаза не слепят, Добродей зажмурился, умиротворенный.

Иерей Михаил самолично выбрал для Добродея христианское имя.

— Агафон. Агафон, — смаковал дружинник новое красивое слово. — Агафон… — примерял его на себя. — А Осколода тепереча Николаем звать будут, по созвучию, а Диру — Ириной. Ирина… — повторил Добря. Тут же перед мысленным взором возник образ княгини, сердце защемило сладко, щеки загорелись румянцем. — Все правильно. Удивительная женщина не может носить простое имя. А вот имя Ирина — в самый раз!

* * *

Осколод слушал ромея очень внимательно. Имянаречение — не шутка. Это все равно что новую судьбу получить. А уж Дире новая судьба ой как нужна! Старые боги к ней холодны, до сих пор наследника нет. Если же дитя не появится — все рухнет. И Киев рассыплется, словно песочный городок.

— Наречена мной жена твоя Ириною, ибо смиренна и спокойна она, в память о единодержавной базилиссе и автократоре римлян. Боле любя Господа и его правду, чем своего собственного сына, та Ирина поступилась семейными узами, но исправила все то, что пришло в расстройство при базилевсах Леоне и Константине.

И завещано было тою Ириною — подобно изображению честного и животворящего Креста полагати во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и из дробных камений и из другого способного к тому вещества устрояемые, якоже иконы Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и непорочныя Владычицы нашея святыя Богородицы, такожде и честных ангелов, и всех святых и преподобных мужей…. и чествовати их лобызанием и почитательным поклонением, не истинным, по вере нашей, Богопоклонением, еже подобает единому Божескому естеству, но почитанием по тому образу, якоже изображению честного и животворящего Креста и святому Евангелию и прочим святыням фимиамом и поставлением свечей честь воздается, яковый и у древних благочестный обычай был. Ибо честь, воздаваемая образу, преходит к первообразному, и поклоняющийся иконе поклоняется существу изображенного на ней… Узнала она истинного Бога, познаешь его и ты.

Князь поморщился, ибо из сказанного ромейским попом не понял ни бельмеса, разве лишь то, что разум затуманить может почище иных волхвов. Язык у иерея подвешен.

Не знал Осколод и того, что базилисса Ирина, жена Леонова, мало что мужа своего отравила, смазав ядом императорскую корону, а он не царствовал и пяти лет, так и сыну Константину приказала выколоть очи, настолько обуяла жажда власти.

Осколод погладил вислые усы, спросил с величием, достойным ромейского Императора:

— Так что теперь?

— Жизнь во Христе и Божья благодать. Ибо только Господь Бог наш — истина, — отозвался иерей Михаил.

— А как же те, что в старой вере остались?

— Безбожники сгинут сами. Вот увидишь, князь. Вот увидишь… Внемли мудрости завета…

— Ах, если бы так все само собой устраивалось, — молвил Осколод с горечью.

— Не стоит сомневаться в могуществе Господа! — возразил Михаил. — Тебя гложат сомнения, Николай, но следуй заповедям Его, и все наладится. Ты заблуждался, — но ведь только Он непогрешим. А ты грешен, и я грешен, и все мы грешны. Покайся в грехах своих, и станет легче. И отпустятся они тебе, коли от чистого сердца раскаешься.

— Ну, хорошо, — погрустнел князь. — Кляну себя, что пребывал в гордыне и отринул мать. Кляну себя, что гордыня эта стала причиною смерти сына моего, Тура. И меч, поднятый мной супротив врагов, пал на него и мать мою в один и тот же год. Что скажешь на то, иерей?!