Читать книгу - "Человек, который стал деревом - Олаф Степлдон"

человеческое сознание всё больше и больше сливалось с сознанием древесным. И всё же сохраняло человеческий интеллект и продолжало аналитически наблюдать за происходящим с деревом.

Именно в старости дерева человек впервые обнаружил иную вселенную древесного опыта, существовавшую всё это время за пределами человеческого понимания. Ему потребовалось изрядно времени, чтобы постичь её значение, но в итоге участие в прошлом дерева позволило осознать, что этот отдельный бук психологически укоренён в жизни соседнего леса и даже далёких лесов. Его человеческое сознание с трудом дотянулось до этой огромной области. Но и это ещё не всё. Ему стало ясно, что, помимо опыта древесной жизни весной, перед ним разворачивался столь же обширный опыт осенних деревьев. Доносился тропический и субарктический древесный опыт. Он смутно участвовал в общем сознании всех деревьев, более того — всей земной растительности.

Сказать это просто; но действительное значение для одинокого человеческого разума в отдельном дереве постигалось с трудом и болью. Подобно новорождённому младенцу, человек должен был сориентироваться в открывшейся вселенной. Ибо дело не только в том, что его захлестнуло подавляющим потоком нового опыта того же порядка, что и опыт отдельного дерева. Не только в том, что на него со всех лесов, прерий и джунглей мира обрушилось больше света, тепла, дождя, холода, напряжения и корневых прощупываний. К счастью, он осознавал лишь случайные и колеблющиеся следы всей огромной растительной жизни. Если бы весь её объём постоянно обрушивался на него, то он, несомненно, сошёл бы с ума. Но образцы, так сказать, проплывали перед его взором исследователя, и с их помощью он выстроил беглый набросок всей жизни земной растительности.

Но это, как уже говорилось, было не всем и даже не самой значительной частью нового опыта. С ним происходило нечто гораздо более основательное, нечто такое, что изолированному и точному человеческому восприятию чрезвычайно трудно уловить. В человеческой жизни он был любопытным, но не слишком понимающим читателем мистиков. Бывали моменты, когда он сам, казалось, оказывался на пороге некоего мистического переживания, но он никогда не мог взойти на этот порог, не говоря уже о том, чтобы переступить его. Теперь он чувствовал, что глубокое соучастие в жизни великого дерева открыло перед ним сферу, гораздо более обширную, куда собственное беспомощное человеческое сознание могло когда-либо проникнуть, и гораздо более обширную, чем просто жизнь всей растительности. Оно привело его (так он сформулировал это для себя) в присутствие Бога. Как будто растения с их менее индивидуализированным сознанием постоянно открыты божественному; как будто все они, до единого, вообще не являются реальными индивидуальностями, а скорее (как он образно выразился) конечностями и органами чувств Бога. Но эта странная «открытость божественному», где так легко соучаствовала вся растительность, оказывалась слишком трудна для аналитического человеческого разума. Выходило, что с помощью дерева он всё-таки ступил на порог, но проникнуть дальше не смог.

Когда наконец пришли лесорубы, пилой и топором перерубив стареющий ствол, сознание человека по крайней мере частично настроилось на более глубокую реальность. Острая боль, хоть и мучительная, всё же вышла терпимой.