Читать книгу - "Дева, муж и свекровь-дракониха - Дарья Адаревич"

Орпеславии… значит ли это, что она тоже могла летать? А я? Я ведь наполовину отсюда… полукровка. Могут ли такие, как я, подниматься в небо не только на чьей-то спине, а своими крыльями? Но у меня нет крыльев, почему-то. Так у всех полукровок или же…

Приземляемся в отдалённой долине, где всё вокруг утопает в мягкой траве и оглушающей тишине. Свекровушка остаётся немного позади, кружит над лесом, а рядом со мной — только Ловласс. Он уже в человеческом облике: напряжённая фигура, но дыхание ровное, тёплое, и я, едва ощущая, как земля вновь становится твёрдой под ногами, открываю глаза.

— Как полет? — спрашивает Ловласс с задором, которого не испытывает.

Я это слышу. Не могу не слышать.

— Что случилось? — поднимаю на него глаза. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем, все в порядке.

Нет, не в порядке. Что-то изменилось, неуловимо… Его взгляд стал отстраненным и будто бы пустым. А движения слишком напряжены. От меня не скрыть.

— Ловласс, — касаюсь его плеча, заставляя вздрогнуть.

Моргание, и все как ни бывало. Он снова стал собой, наваждение пропадает так же быстро, как и появилось. Что же с ним такое происходит? А что происходит со мной?

Поднимаю голову, чтобы отвлечься. Что это был за взгляд? Что он значил? Ветви над головой сплетаются в неровное кружево, красиво. Сквозь крону вижу кусочек голубого неба. Слишком голубого. Слишком живого. Такого, что хочется раствориться. Плывут облака, и они такие свободные, такие спокойные, волшебные, сказочные.

— Амелия.

Ловласс произносит мое имя, и внутри все переворачивается. Я собираюсь сделать шаг прочь, но он легко сокращает расстояние. Его рука неожиданно скользит по моей спине.

— Что ты делаешь? — вздрагиваю я. — Ты… Мы же обсуждали, что я…

— Застежка… ты не успела…

Проклятая застежка. Ловласс ловко застегивает, но пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно, оставляя на коже обжигающий след. Часть меня, далекая, бунтарская часть, которая противилась заветам подруг-отшельниц хочет, чтобы Ловласс не убирал руку, но он убирает, и так правильно. Вновь поднимаю голову, надеясь справиться с лишними мыслями.

— Здесь пахнет как дома, — говорю я, чтобы что-то сказать, отвлечься, но это и правда.

— Дом, — протигивает Ловласс. — Какое далекое слово. — Его голос обволакивает, проникая под кожу. — Когда-то я думал, что у меня есть дом.

— Он есть.

Сама понимаю, что сказала. Разве можно считать домом место, в котором тебе приходится каждодневно носить маску? Место, где твое место занял собственный брат.

— Что ты будешь делать? — спрашиваю я. — Чего ты хочешь, Георг?

Я впервые назвала его по имени. Странное чувство. Неловкое. Но ему подходит. Георг Ловласс.

И Ловласс смеется — низко, глухо, будто знает что-то, что мне неведомо. Он наклоняется, и его дыхание обжигает.

— Я хочу вернуть себе свою жизнь, — жар разливается по моей шее.

Я делаю шаг назад, но Ловласс ловит мою руку. Прикосновение выходит неожиданно нежным.

— Отпусти, — бормочу я, вспоминая слова подруг-отшельниц, вспоминая разговор со свекровушкой, вспоминая ту ночь…

— Скажи, что чувствуешь? — Ловласс переплетает наши пальцы.

Горячо. Зачем он это делает? Мы же договорились! Нет-нет… Рвано вдыхаю, но это не помогает.

— Ничего, — чуть слышно выдыхаю я. — Хватит уже.

— Врешь.

Он прижимает мою руку к своим губам. Не целует, скорее просто прикасается с заботой и теплом.

— Я не могу быть с тобой, не могу любить, — сглатываю я, но мои пальцы предательски сжимают его. — Я проклята. Проклята. Веришь или нет, но я про…

Ловласс не отвечает. Он прижимает мою ладонь к своей груди — туда, где бьется сердце. Быстро, с нетерпением. Чужое сердце, но только не для меня.

— Нам пора, — наконец отворачиваюсь я.

И меня накрывает это странное ощущение. Хочется плакать. Хочется сжаться в комочек и лить самые горькие слезы на свете. Может, обойдется? Может… нет. Чему меня научили подруги-отшельницы, так это тому, что, если нечто плохое должно случиться — оно обязательно случится.

Глава 22

Я не вижу Ловласса почти десять дней. Он улетел. Якобы по делам поместья. А мы со свекровушкой остаемся вдвоем. Общаемся редко, в основном она ворчит, а я равнодушно киваю. По вечерам ношу еду в подземелье для Георга-Риза. Обычно я прихожу поздно, чтобы муж спал, но однажды… Однажды я пришла, и меня встретила пара внимательных бирюзовых глаз.

— Он сходит с ума, — говорит Георг-Риз сразу, — мой брат.

Голос прозвучал хрипло, и мне стало страшно. Внутри все забилось так быстро.

— Может, пока не замечаешь, но потом станет видно сильнее, — продолжает пленник. — В голове моего брата уже смешались воспоминания. Кто знает, что будет дальше? Он опасен, Амелия, и ты должна меня выпустить.

Молчу, слушаю.

— Он сказал, чего хочет? Сказал, зачем занял мое место? Чего добивается?

Нет, не сказал, хотя я спрашивала не один раз.

— Сколько ты его знаешь? Месяц? Чуть больше? Этого слишком мало. Ты ничего не знаешь о нем…

— Я знаю, что он обменял ваши сердца, — перебиваю я. — Знаю, что он спас тебя, а ты после всего этого украл его жизнь.

Заключенный открывает рот, но слова исчезают. Не ожидал. Вспоминаю наше знакомство, как он объявился в нашу общину подруг. Объявился и изменил мою жизнь раз и навсегда. Объявился и подарил кусочек свободы. Тогда он был героем с картины, а сейчас похож на оборванца. Отчаянного и потерянного.

— Ты знаешь не все, — наконец выдыхает заключенный.

— Ну, разумеется, — парирую я. — Тогда просвети. Расскажи, чего же я такого важного не знаю!

— Он потеряет контроль. Он опасен.

— Пока он прекрасно себя контролирует.

— В теле человека — да, а в теле дракона?

Сглатываю. В теле дракона?

— Драконом он намного опаснее, — скалится Георг-Риз, — но послушай, я не хочу убивать своего брата, наоборот.

Наоборот?

— Я поменяюсь с ним, — продолжает он. — В родовых книгах говорится, что…

— Хочешь снова обменять сердца? — перебиваю я.

— Нет-нет, сердца можно менять единожды, это очень рискованно, чудо, что мы вообще выжили после обмена. В книгах рода есть способ…

— Переливание крови?

Пленник замирает с выражением полного непонимания.

— Мы читали вашу семейную книжонку, — говорю я. — Помнишь, две недели ты питался одними консервами? Это мы уезжали в ваше семейное гнездо.

— Это точно? Переливание сработает? Переливание отдаст мне проклятье брата?

Его глаза горят. Страшно горят. Медленно киваю, соглашаясь.

— Это моя вина, — говорит Георг-Риз, — брат проклят из-за меня, я должен все вернуть.

Вспоминаю Ловласса. Как он уверят, что этого нельзя допустить, что Риз не выдержит такого испытания.

— Ты умрешь, — говорю прямо.

— И пусть. Я и так прожил