Читать книгу - "Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков"

— То, что думала. Рельсы мне не по душе, как и большинству лордов. Но правитель должен руководствоваться лишь собственною волей. Дело вассалов — исполнять волю сюзерена, а не навязывать свою. — Леди Сибил нахмурилась и добавила с досадою: — Похоже, тогда я прошла проверку, хоть и не заметила ее. Вечные проверки…

Мире стало совестно оттого, что так пристально высматривала удивление на лице графини. Неужели ожидала чего-то иного? Неужели хоть на миг заподозрила в убийстве женщину, заменившую ей мать?

— Вы так добры ко мне, миледи… — осторожно тронула она ладонь графини. — Простите, что я редко говорю слова благодарности.

— Пустое, дорогая. Но мне приятно. Ты скупа на чувства, как и все первородные. Не всегда это к лучшему.

Слова засели в голове у Миры. Карета везла женщин в верхний город, карабкаясь Цитадельным спуском, показалась уже и башня над особняком графини, а Мира все не могла выбросить из мыслей: скупа на чувства, не всегда это к лучшему. Не всегда. Не сегодня. Почему я не ответила Адриану? «Вы действительно так волнуетесь за меня?..» Мне следовало ответить.

Возможно, это была очередная проверка. Все проверяют друг друга, и я сама не лучше. Возможно, насмешка. Возможно, моя наивность развеселила бы его, и я сгорела бы от стыда. Но мне следовало ответить.

Волнуюсь ли я за вас? Да, ваше величество. Волнуюсь каждый день после того незабываемого бала. Падаю в холод при мысли, что на свете есть человек, готовый убить вас. И это не все, владыка. Я также волнуюсь о вашей будущей свадьбе. Итан говорит, вы не ошибаетесь в людях. Но вы совершите страшную ошибку, назвав имя Аланис Альмеры в последний день летних игр. Надежда и Ориджин останутся довольны, могущественный герцог Айден спляшет под вашу дудку, Палата уступит реформам. Рельсовые дороги склепают воедино империю Полари, книги назовут вас Адрианом Великим… Но каждую ночь вы будете делить ложе с женщиной, любящей вас меньше, чем ноготь на своем мизинце. Я боюсь, владыка, что вы купите политическую выгоду ценою собственного счастья. Боюсь, что лишите себя надежды на взаимную любовь. Боюсь, что больше не увижу вашей улыбки.

Да, ваше величество, я волнуюсь за вас.

Почему я этого не сказала?

Бывает несколько пород страха.

Один — напряженный, как арбалетная дуга, и обжигающий, как угли. Его чувствуешь в лесу, стоя спиной к пропасти, когда четверо убийц окружают тебя, поигрывая копьями.

Другой — муторный, скручивающий внутренности в узел, вытягивающий жилы. Он является, когда ты один и неоткуда ждать помощи, а враг помнит о тебе и — ты знаешь наверно! — может прийти в любую минуту, средь бела дня или тихой ночи.

Третий — когда пред тобою человек великий и драгоценный. Он настолько больше тебя, что ты — пылинка. Тебя может сдуть ветром и унести на край света, но еще страшнее иное: что, если он тебя не заметит?..

Тем днем Мира открыла для себя третий страх. А ночью — четвертый.

В правом боку вновь вспыхнула боль. Столь резкая, что Мира корчилась в постели и стонала сквозь сжатые зубы. Стояла темень, в открытое окно вдувалась прохлада. Жара — не причина боли, теперь уж ясно. В тело пробралась хворь.

Четвертый страх — это когда в тебе живет нечто. Оно тебе неподвластно. Оно — неведомо что. Не зверь, не демон, не мысль, даже не клинок, вонзенный в живот. Оно — что-то липкое, бесформенное, темное. Ты — его игрушка. В любой миг, когда пожелает, оно может заставить тебя страдать. Скрутить, сбить с ног, бросить на землю, лишить воли. Выжать стон из твоей груди и слезы — из глаз. Оно всемогуще, как бог. Ты не можешь противиться, ни даже предугадать, что будет с тобою. Неизвестность страшнее всего.

Чего ждать от хвори? Мира не знала. Раз в жизни болела простудой, раз вывихнула сустав — вот и весь опыт. Но неделю назад она побывала в госпитале. Страх питался картинками, пожирал воспоминания и становился сильнее. Ходячие скелеты в пергаментной коже. Лишайные головы. Вздувшиеся нарывы. Восковая старуха, похожая на труп. Страх рос и заполнял Миру, душил изнутри. Нашептывал: ты видела хвори. Не говори, что не знаешь. Прекрасно ты знаешь, что делает хворь с людьми. Ты видела. Ты даже слышала. Чувствовала запах.

— Нет, нет, нет!.. — умоляла Мира неизвестно кого. — Нет, я не хочу стать, как они! Что угодно, но не это!..

А страх шептал в ответ. Вползал скользким комком в ее горло, шептал глухо и гортанно: твоя мать умерла от чахотки. Хворь взяла ее, когда захотела. Чем ты лучше?

— Но это не чахотка, — стонала в ответ Мира, — чахотка иная, это кашель с кровью…

Жалкое, жалкое утешение. Та тварь, что поселилась в ее внутренностях, может быть во сто крат хуже чахотки. Мать умирала два года. Откуда знать, что хворь оставит Мире так много времени? Как быстро она расправится с девушкой? Полгода?.. Месяц?.. Неделя?..

Ты проживешь достаточно, шипел страх, ползая по кишкам, достаточно для того, чтобы превратиться в восковую старуху. Когда хворь закончит свое дело, тебя будет не отличить от трупа. Однако ты все еще будешь жива. Достаточно жива, чтобы глянуть в зеркало!

Боль ушла, но потом пришла вновь. И отступила, и опять пришла. За ночь она атаковала четырежды. Боль оказалась милосерднее страха: била всегда в одну точку. Грызла правый бок, отдаваясь уколами в висках. Страх же заполнил все тело, вполз в легкие, желудок, в суставы и жилы. Кажется, к рассвету от Миры не осталось ничего, кроме страха.

Она позвонила в колокольчик. Явилась служанка, и девушка вздрогнула от удивления. Оказывается, на свете остался еще кто-то живой!

— Чего изволите, миледи?

— Мне нужен лекарь. Я больна.

Глава 32. Стрела

Июнь 1774 года от Сошествия

Восточнее Реки, окрестности ложа XVIII Дара Богов

Когда очнулся, был вечер, и хотелось есть. Точней, иначе: мысль о еде не вызвала отвращения. Хороший признак.

Эрвин вернулся в землянку, вытащил припасы из мешка. Лисы даже не успели растащить их, пока он валялся без чувств. Видимо, был вечер того же дня. Пожевал вяленины с луковой лепешкой, запил водой. Потом осторожно ощупал рану. Боль тут же взорвалась под пальцами. Опухоль была столь же горячей, как прежде. И лишь на волосок меньше.

Нет, нет, не говорите, что придется повторить