Читать книгу - "Безымянные боги - Иван Жеребилов"

пристроившись в уголке. Сквозь прикрытые ставни пробивался свет самосветного камня, мирно посапывала спящая Любинка, а за дверью негромко переговаривались гридни из охраны княгини. В очередной раз встряхнувшись, чтобы не заснуть, Цветава подумала, что как только она попытается скрутить княгиню, придётся столкнуться и с гриднями. Нет, она не боялась, в конце концов, чуди гораздо сильнее и выносливее людей, но в княжескую охрану отбирали самых лучших воинов и, может статься, так, что ей придётся очень туго. А потом она услышала крик.

Кричал Ждан, и по голосу было понятно, что испугали его не вылезшие из подпола крысы и не шустрые мужички с топорами да вилами, которые появляются на любой войне, норовы стянуть всё, что плохо лежит. Крик прервал приглушённый разговор княжеских гридней, и в коридоре загрохотали их шаги. Подскочившая к двери Цветава, выглянув осторожно, успела увидеть лишь широкую спину в кафтане на лестнице, снова послышался голос Ждана и почти сразу лязг железа и рычание, от которого мурашки побежали по спине.

Цветава отпрянула от двери, и тут же на улице кто-то дико заорал от боли. А потом всё превратилось в какой-то сплошной кошмар: похоже, от криков проснулся кто-то из сопровождения княжны, неизвестно что увидели в окошке пробудившиеся девицы, но визг поднялся такой, что едва уши не заложило. Захлопали двери, загрохотали шаги по ступенькам, кто-то выл в голос. В спину отвлёкшейся Цветаве кто-то врезался всем телом. Она оглянулась: подскочившая с кровати Любинка растянулась на полу и таращила бестолковые глаза на невидимую Цветаву, похоже, силясь понять, почему не смогла пробежать в приоткрытую дверь.

— Сиди тихо, — велела Цветава, но слова произвели неожиданный эффект.

Девка завизжала так, что едва кровь из ушей не хлынула, продолжая выть, кинулась к окну и наверняка из него бы вывалилась, если бы Цветава не успела ухватить её за ногу и втянуть обратно.

— Перестань выть, баламошка! — прошипела Цветава и хорошенько тряхнула ополоумевшую от страха Любинку, та осеклась и мелко закивала.

В это мгновение дверь распахнулась и внутрь шагнула княгиня, причём двигалась она так, будто собралась идти на ужин в родном тереме, а не находилась в чужом месте, среди мечущихся обезумевших от страха девок и гридней, орущих во дворе благим матом. Даже визг Любинки не убрал с лица властного спокойствия. Но больше всего привлекало внимание не это, а тонкая бечева, моток которой княгиня несла в левой руке, по всей длине бечевы то и дело вспыхивали и гасли багровые змейки чар.

— Вставай Ладославушка, — пропела княгиня ласково. — Пора нам идти.

— Куда? — вновь завыла Любинка. — Не хочу! Не пойду!

Если лицом княжна и Любинка были похожи, то голоса у них различались будто у курицы и соловья. Так что услышав ответ, княгиня удивлённо вскинула брови и собралась было что-то спросить, но не успела. Цветава одним движением подсекла владытчице ноги, отчего та, вскрикнув, повалилась на кровать, сама девушка придавила княгиню коленом к ложу и, завернув за спину руки, сноровисто опутала их бечевой, которую дал Ждан. Зачарованную бечёвку княгиня, падая, уронила на пол, и теперь она валялась посреди комнаты, мерцая будто кучка угольков.

Хорошенько опутав ноги княгини, Цветава ухватила Любинку за шиворот и вышвырнула в пустой коридор и выскочила следом, стаскивая на ходу шапку-невидимку. Окончательно потерявшая от ужаса способность думать девка, увидев, как из ниоткуда появилась княжеская телохранительница, вскрикнула и кинулась к Цветаве, повиснув на ней мешком, та попыталась отбиться, да какой там!

Внизу снова раздалось рычание, и его тут же перекрыл многоголосый девичий визг, что-то грохнуло, чавкнуло, завыло, и визг превратился в хрип. Кто-то взвыл на одной ноте, обезумев от страха, но стихло и это, осталось только чавканье и рычание, наполнившее всю нижнюю горницу. Слишком знакомое рычание...

Цветава, наконец, сумела оторвать от себя Любинку и велев той держаться позади, осторожно двинулась к лестнице, держа саблю наготове.

Первой в коридор выскочила Звениславка, смешливая, конопатая, умевшая лучше всех заплетать княжне косы, она, казалось, всегда только и ждала чьей-нибудь шутки, чтобы залиться звонким хохотом. Сейчас Звениславка не хохотала, кто-то разорвал ей горло, и теперь, роняя на пол чёрную в полумраке кровь и глядя остекленевшими глазами, она кралась, не замечая ни разодранного до самого пояса подола сарафана, ни полуоторванного уха. Изменилось её поведение, когда она заметила замерших посреди коридора девушек. Мертвячка попыталась зарычать, но из разорванного горла вырвался лишь тихий сип, тогда она скакнула так, как обычный человек не смог бы никогда в жизни, оттолкнулась от стены и вытянулась в воздухе, похоже, рассчитывая сбить жертву с ног. Но Цветава была начеку — лезвие сабли налету рассекло тело мертвячки почти до пояса, та крутнулась в воздухе, окатив обеих девушек целым дождём крови, рухнула на пол, вырвав саблю из рук бывшей дозорной, но и не подумала второй раз умирать, а попыталась подняться, оскальзываясь в луже собственной крови и внутренностей. Цветава, ругаясь сквозь зубы, рванула из ножен кинжал и рубанула изо всех сил по скособоченной шее. Раз! Другой! Третий! Наконец, голова со стуком упала на пол, а изуродованное тело затихло. За спиной шумно тошнило Любинку. Цветава подняла с пола скользкую от крови саблю, кое-как обтёрла и снова двинулась к спуску.

Вовремя.

Наверняка мертвяков поначалу было не так уж и много, но паника и давка сделали своё дело, когда все разом хлынули в нижнюю горницу, рассчитывая выскочить через дверь, первых загрызли ворвавшиеся в дом стерви, они умерли, а через мгновение поднялись снова, чтобы вгрызться в горло недавним подружкам. За короткое время в горнице не осталось живых

Позицию она выбрала хорошую, как раз наверху лестницы. Когда вверх поползла рычащая волна из зубов и скрюченных пальцев, Цветава начал рубить наотмашь поочерёдно то саблей, то кинжалом, позабыв о приёмах и хитростях и заботясь лишь о том, чтобы вкладывать в удар как больше силы. Светленькие, рыженькие, чёрненькие головки, оскаленные пасти, горящие голодом и злостью глаза. Она поднимала и опускала клинок, с каждым ударом гоня прочь мысль о том,