Читать книгу - "Срок годности - Коллектив авторов"

шанс родиться неожиданно, а вот похоронят вас согласно распорядку и по прейскуранту. Предъявите купленные билеты.

От «Кантемировской» в тупик к самому большому моргу в Европе едет один рейсовый автобус, на остановке – расписание. Путь проложен сквозь промзону, тусклую, молчаливую, едкую. Во время снегопада или дождя на однополосной дороге, ведущей сразу к трем организациям, требующим транспортной доступности, образуются пробки. Без осадков образуются тоже. Автобус стоит, зажатый в своей колее, не доезжая метров пятьсот, а то и двести до пункта назначения, до конечной. Конечность жизни подчеркивается даже здесь – в конечности остановки, где расположен морг. Из пробки не сбежишь. Тротуаров нет, обочин тоже, за бордюрами неухоженная земля, вероятно, предполагавшихся газонов, на которых ничего не растет. Зимой вязнешь в снежных отвалах, в дожди поскальзываешься в грязи. Восемь этажей мертвецов, четыре – стандартизованной экипировки.

Среда, в которую вписан замок смерти, нарочито подчеркивает и заглубляет его отчужденность, работающую на отчужденность каждого в смерти, здесь все гармонично между собой, подогнано под общую модальность и метод – власть над телами продолжается и продолжает проявляться на уровне самой механики осуществления: «“физика” власти – господство над телом – осуществляется по законам оптики и механики, по правилам игры пространств, линий, экранов, пучков, степеней»[25]. Законы физики продолжают успешно работать и после смерти в хранении тел в моргах, практически облигатных вскрытиях, в организации похорон, принципах посмертной работы с телами, лишенных интимности прощаниях в казенных ритуальных залах, пронумерованных, расположенных по периметру с холлом в центре. Публичность и зрелищность отмененных пыток и казней как будто нашла выражение в наглядности похорон, выставленных напоказ в целых комбинатах и фабриках смерти, где мертвое тело объективируется на нескольких уровнях до записей в журналах регистрации и графиках выдачи и прощаний, выставленных в холле перед множественными ритуальными залами. Мертвое тело передают по цепочке чужих рук, подчиненных той же власти, что не отпускает тела после смерти.

Некоторые инициативы, призванные разнообразить заведенный уклад, наоборот, подчеркивают его исключительную заведенность. «Ко Дню России департамент культуры решил удивить своих сотрудниц и объявил конкурс красоты “Мисс культура”. Чтобы конкурс состоялся, каждый отдел обязали предоставить по одной конкурсантке»[26]. В замке смерти ежегодно проводят конкурсы «Лучший эксперт года». Однажды меня обязали участвовать, я подготовила эссе, остроумную презентацию, надела шпильки, чтобы выглядывать из-за трибуны, и получила стакан в металлическом подстаканнике с выгравированной символикой принадлежности к замку за третье место.

«Когда на большом экране показали светлоглазую и светловолосую победительницу, я увидела ее увеличенные пиксельные слезы:

– Это слезы счастья. Я благодарна своей маме, благодарна своей стране, моя мечта сбылась! Я уверена, что все вместе мы сможем сохранить Россию прекрасной, самобытной и свободной!»[27]

Свобода требует смелости – работники медицинских учреждений, как подростки в школах, не чужды татуировкам, окрашиванию волос в яркие цвета, выбору медицинской одежды, соответствующей протоколу по форме, но отличающейся по духу: например, разноцветные хирургические костюмы с рисунками, косынки с надписями, даже в выборе цепочки и брелока, на который крепится магнитная карточка-ключ от всех дверей, можно попробовать быть самостоятельным. Чрезмерная телесность медицинских практик наполняет тела работников и ищет выхода в условиях обязательного и оправдываемого для труда насилия, которое проявляется на всех ступенях конструкции. И это рождает странные формы подчинения, приспособления и наслаждения.

В этой части текста я испытываю сопротивление тела, накопившего, как безразмерная емкость, как пластичный сосуд, стенки которого колышутся при каждом наполнении, волны опыта, бессознательно трансформированного в физические, физиологические переживания. Нужный фрагмент уже написан, но я не могу встроить его в общее пространство – не потому, что он сопротивляется непохожей стилистикой или чуждой темой, а, видимо, потому, что сопротивляюсь я. Пальцы липнут к клавиатуре, я часто бегаю мыть руки, долго тру их, вспоминая настенные инструкции в морге по мытью и обработке рук, останавливаюсь, засыпаю, сидя у стола. Я раздвигаю навешанные простыни, между которыми гуляют люди, как на променаде, откуда-то лезет пар, как будто здесь, в этом бесконечном, растягивающемся помещении, еще и ванна и душ. Пар жаркий, но я мерзну от него, пальцы на ногах холодные, холодно под халатом. Перегородки ведут меня лабиринтом, старухи в операционных халатах на голые тела направляют меня. Сегодня день стирки. Я забираю вправо, как по навигатору, по правую руку – квадратная комната, в которую мне сразу и безраздельно хочется зарыться, когда никого не будет. До потолка, а потолок четыре метра, если не больше, равномерным периметром прикреплены по стенам полки, все через равные промежутки, с симметрично глядящими перегородками на равных расстояниях. Полки заняты ветошью, старой, списанной одеждой и новыми выданными, но ненадеванными костюмами. Понизу стоят ровные ряды черных галош, на быстрый взгляд одного размера.

Медицинские костюмы россыпью прикрывают все свободное пространство между стен и полок, я чувствую зуд под одеждой, подходя ближе. Зуд начинается с подмышек, теперь залезает под рукава, волосы на руках приподнимаются и упираются в тяжелую халатную ткань изнутри – так я обычно чувствую свой мозг, когда много выпью, когда он разбухает от отека, увеличивается, касается изнутри своих оболочек, а потом вместе с ними костей черепа. Волоски и кора мозга замыкаются в единую цепь, в которую они и так соединены, но тут слияние происходит напрямую, без длинной цепочки синапсов и выработки нейромедиаторов.

Тянет к одежде для стирки. Утонуть в запахах. Впитать порами и волосками, растереть подмышками, заглушить дезодорант. У наших тел есть любови и предпочтения на работе. Мое ждет запах брыжейки на свежем теле молодого мужчины. Я не могу описать, но точно знаю, как это пахнет. Унимает зуд, дрожь, успокаивает мозг. «Брыжейка» – польское, немецкое «брыжи», кайма. Складчатое жабо в брюшной полости, с помощью которого полые органы, то есть кишки, прикреплены к стенке живота. Я нюхаю брошенные в стирку рабочие робы и брыжейки вскрытых тел. Брыжейки, как переваливающиеся бурдюки, наполнены содержимым, но не вином, а жиром. Превращаюсь в зверя, идущего по следу, настигшего добычу. Как пахнет мясо, которое никто не ест.

Метафора замкнутой пищевой цепочки с включенным в нее царственным человеческим видом в качестве еды неожиданно реализовалась в животном мире моргов, как будто восстанавливая баланс. В недавние «первобытные» времена, куда были погружены дома скорби без пристального интереса к ним со стороны надзирающих органов и куда остаются погружены многие учреждения, расположенные за МКАДом, сотрудники моргов, по рассказам старожилов, держали мелкую домашнюю живность внутри – аквариумы, и это, пожалуй, единственное, что прижилось и осталось в кабинетах, грызунов. Откормленные пасюки не хуже цирковых исполняли