Читать книгу - "Русская рулетка. Как выжить в борьбе за собственное здоровье - Александр Леонидович Мясников"

к Моне Лизе не хожу, когда привожу друзей в Лувр, – стою в сторонке. Понимаю, что всё это бред, но думайте, что хотите! Очень хорошо помню тот взгляд и не хочу испытать это опять! И еще: недавно узнал, что у французов есть суеверие: наличие изображения Моны Лизы где-то на стене в доме приносит неудачу женщинам. Значит, не я один чувствую этот взгляд…

Не та!

Дежурства в американском скоропомощном госпитале похожи на дурной сон – 36 часов на ногах, все бегом, круговерть, кого-то рвет, кто-то истекает кровью, у кого-то судороги… Снуют каталки, вечно пищащий бипер, вызовы по громкой связи на реанимационные мероприятия.

В один из таких дней нам не удалась спасти больную, и мне надо было сообщить об этом родственникам. Это делает дежурный врач, и это психологически всегда тяжело… Так и тогда, я вышел из палаты и мялся в коридоре, оттягивая момент звонка. Тут меня зовет медсестра со словами:

– Там дочь ТОЙ больной звонит!

Делать нечего – иду, беру трубку и говорю:

– Очень сожалею, но ваша мама только что умерла…

И вижу, как исказилось лицо медсестры:

– Идиот! – шипит она, забыв о субординации. – Это дочка ДРУГОЙ больной!

– Минутку, – говорю я в трубку, где раздаются рыдания, и переспрашиваю сестру:

– Что-что?

– Это дочь больной, которой вы приступ аритмии сняли, а не той, что умерла!

Тут уже я сам чуть не потерял сознание!

– Вышла чудовищная ошибка, – начал говорить я в трубку, – ваша мама жива, приношу свои извинения и…

И в ответ:

– Доктор, доктор, дорогой, спасибо, я так счастлива, спасибо!

Непрошеный спаситель

В Америке пациент либо его родственники (в случае, если больной сам не способен принимать решения) могут заранее отказаться от реанимационных мероприятий. Обычно это терминальные раковые больные или глубокие старики с тяжелыми и неизлечимыми болезнями. У таких больных на обложке истории болезни крупными буквами яркая пометка: DNR – Do not resuscitate (Не реанимировать).

Когда по громкой связи на весь госпиталь раздается «код девяносто девять там-то», это означает, что у кого-то на этаже остановка сердца и все близко находящиеся врачи должны спешить на реанимационные мероприятия. Кто первый пришел – тот и возглавляет реанимационную бригаду. Поэтому некоторые проповедуют циничный принцип «торопись медленно», придешь вторым – и можешь избежать ответственности, а то и вообще оказаться лишним.

Дежурный врач обязан носить специальный бипер, который дублирует вызов и фиксирует время. На дежурстве ты уже не доброволец, а солдат на посту. Как-то с таким бипером на поясе я шел по коридору мимо отделения компьютерной томографии и услышал вызов как раз на этот этаж. Влетаю в кабинет – точно: лежит больной с остановкой сердца! Далее, как вы видели в кино: массаж сердца. «Разряд!» – «Есть разряд!» Пока сёстры вводят адреналин, интубирую больного (т.е. вставляю ему в дыхательное горло специальную трубку для искусственного дыхания); аппарата для вспомогательного дыхания пока рядом нет, поэтому качаю вручную специальным мешком, похожим на тот, которым мы надуваем матрасы для пляжа.

Сердце «завелось», стою, качаю, обеспечиваю больному дыхание и жду, когда кто-нибудь привезет аппарат искусственного дыхания. Вместо этого влетает дежурный администратор с историей болезни в руках и кричит: «Стоп! Стоп! У больного DNR! Прекратите реанимацию!». Что значит – прекратить? Мы его с таким трудом «завели»? Таким непонятливым оказался я один, сестры дисциплинированно собрали свою реанимационную тележку и ушли.

Администратор (мне): «Хватит качать, вынимай трубку!»

Я: «Ты что, он же умрёт!»

Администратор: «Ну да, так это и должно было произойти, если бы ты посмотрел сначала на историю болезни, а не бросался реанимировать очертя голову! Теперь нас юристы без соли съедят!»

Я: «Ты что, головой ударился, как я могу теперь остановиться, мне что – его убивать?!»

В общем, спорили долго, наконец администратор повернулся и вышел звонить своему начальству. А я всё стою один и качаю мешок.

Так прошло минут 20 и я понял, что ситуация у меня аховая: так можно стоять очень долго, остановиться не могу, а администратор торопиться не будет и наверняка придет с больничным юристом, который прикажет вынуть трубку… Тут я услышал шаги в коридоре, подал голос и заглядывает интерн-индус. И поступил я очень неблагородно (с нашим бы никогда так не сделал, а индусы вечно меня «закладывали» по мелочам).

«Слушай, друг», – сказал я, – ты тут покачай больного минутку, я сбегаю и узнаю, что к чему». Он взял в руки мешок, а я вышел и удалился по коридору. Очень надеюсь, что он не стоит там до сих пор…

Доктор Поль Уайт

Легенда американской кардиологии, доктор Поль Уайт был хорошо знаком с моим дедом. Они вместе получали престижнейшую премию «Золотой стетоскоп» (дед так и остался единственным русским в истории, кто ее получил), именем Уайта назван один из очень распространенных синдромов – синдром WPW (последнее W как раз и есть Wight).

В те далекие 60-е я был очень мал, но помню, как Уайт приезжал в Москву. Дед пригласил его на нашу дачу в Красновидово. Там в очень живописном месте стоял особняк в стиле ампир. Красиво, но удобства во дворе – да, даже у академиков, время было такое! И вот Уайт идет туда, куда и самые знаменитые американские кардиологи ходят пешком, и через какое-то время бежит назад, сжимая что-то в руках и радостно щебеча по-английски!

Оказалось, что в аккуратно нарезанных кусочках газеты (ну не было тогда туалетной бумаги! Не было! Как эхо того времени и по сей день у меня в больнице регулярно воруют в туалетах бумагу!) он опознал газету «Правда»! И долго рассказывал деду, как он восхищен его мужеством и неприятием тирании и какой глубокий символ в том, чтобы так тонко протестовать против режима, подтираясь главной коммунистической газетой!

Я так и не знаю: стал ли дед ему объяснять про отсутствие туалетной бумаги и обычность использования в этих целях первых попавшихся под руку газет? А «Правду» он вообще-то регулярно выписывал!

Русский характер

Как-то раз в Нью-Йорк приехал писатель из России и участвовал в одной из многочисленных передач на тамошнем телевидении. Конечно, ведущий спросил его про загадочную русскую душу и русский характер. Писатель проиллюстрировал это следующим образом.

Представьте себе: Россия, горбачёвский «сухой закон», зима, мороз, вечер. Передо мной идет мужик, балансируя по обледенелому тротуару. И несет в авоське несколько с невероятным трудом добытых в бесконечных очередях бутылок водки. Да-да, угадали: