Читать книгу - "Безмятежные годы (сборник) - Вера Новицкая"

Увы! Все наши приготовления пропали втуне: государыня, как говорят, чувствует себя нездоровой и не приехала. Как жаль! Я прямо-таки утешиться не могу. Мне так хотелось ее увидеть.

Занятия снова потекли обычной чередой. На днях Дмитрий Николаевич читал нам «Письма русского путешественника» Карамзина. Как же он, действительно, великолепно читает. Заслушаться можно. Все наши и заслушались: семьдесят восемь глаз обратились в одно сплошное лицезрение и впились в чтеца (своих двух не считаю, так как они не утратили способности вращаться), столько же ушей жадно поглощало каждый вылетавший из его уст звук. Впрочем, насчет числа ушей не поклянусь, но что взоры все без исключения были прикованы к читающему – факт неоспоримый.

Почему это находят, что Карамзин слишком сентиментален и приторен? Мне так ужасно нравятся его описания, его чудесный слог, длинные периоды, так изящно, торжественно, поэтично, а я страшно люблю все красивое.

Какие у Дмитрия Николаевича иногда звучат теплые, глубокие нотки, слушаешь и не веришь, что это он – холодный, равнодушный, очевидно, никого кроме себя не любящий.

Класс был зачарован его чтением, впрочем, большинство, пожалуй, им самим.

– Боже мой, Боже мой, как он читает! – с влажными, растроганными глазами говорит Штофик.

Это одна из его самых на вид сдержанных, но искренних и серьезных поклонниц, она не по-глупому «обожает» его, не сует красивых ручек с бантиками для росписей, не ловит его у лестницы и на всех перекрестках, чтобы спросить какую-нибудь глупость, – ничего подобного. Эта, мне кажется, действительно, крепко влюблена в него.

– Знаешь, Муся, мне ужасно хочется сказать Светлову что-нибудь хорошее, совсем особенное, такое, знаешь… – от избытка чувств у бедного Штофика не хватает слов.

– Сокровище! Прелесть! Как он читает! То есть я прямо готова была расцеловать его! – восклицает наша восторженная толстушка Ермолаева.

– Правда, чудесно? – кратко спрашивает меня Смирнова, и ее глаза смотрят мечтательно и восторженно.

– Какой у него голос! Какое выражение! Это что-то артистическое, это… Я даже не знаю, как выразиться… – и Ира Пыльнева, которая никогда за словом в карман не лезет, не находит подходящего выражения, и она сама не своя.

– Слушай, Муся, – на следующее утро заявляет Штоф. – А я вчера глупость сделала, и, кажется, большую. Помнишь, я тебе говорила, что мне хочется что-нибудь необыкновенное сказать Дмитрию Николаевичу, что я в восторге, что я обожаю, преклоняюсь перед ним. Даже написать хотела. После раздумала: нет, Боже сохрани, еще почерк узнает, так в глаза посмотреть ему стыдно будет, и все-таки писать это не то; хотелось сказать, еще разок услышать и его голос. Ты понимаешь, неудержимо захотелось. Вдруг мелькает мысль – переговорю по телефону. Спускаюсь по лестнице. Швейцара, слава Богу, нет, значит, не услышит. Отыскала номер телефона того дома, где Дмитрий Николаевич живет, звоню, прошу вызвать господина Светлова.

– Кто у телефона? – раздается вдруг через некоторое время его голос.

Я как услышала, так и растерялась, все забыла.

– Кто у телефона? – спрашивает опять.

А я и не подумала, как же на такой простой вопрос ответить?

– Это я… – говорю, – только… только я не могу сказать своего имени…

– Чем могу служить?

– Мне нужно… мне хотелось поговорить с вами.

– К вашим услугам.

Я краснею, мнусь и не решаюсь.

– Пожалуйста, я слушаю, – раздается опять.

– Я хотела вам сказать, – набираюсь я, наконец, храбрости, – что вы такой замечательный, такой замечательный, такой… и я очень, очень люблю вас…

– Весьма благодарен, – сухо так отвечает.

– Вы не сердитесь? Скажите?

– Помилуйте, за что же?

– Да вот, что я говорю по телефону.

– Но это право каждого.

– Да, но… Пожалуйста, не сердитесь… Мне так неприятно… Извините меня… До свиданья, – и я совсем машинально делаю перед телефоном реверанс.

Поворачиваюсь, за моей спиной стоит швейцар. До того это глупо вышло, что я готова была сквозь землю провалиться. Вообще, мне теперь так нехорошо на душе. Зачем я это сделала? Вдруг он голос мой узнал? Как ты думаешь?

– Едва ли, – утешаю я.

– Но ведь я же его сразу узнала.

– Да, но не забывай, что ты именно его и ожидала услышать и что вообще мы его голос гораздо лучше знаем, чем он наши. Подумай сама: он в трех гимназиях преподает, разве всех запомнишь?

Это несколько успокаивает ее, но не совсем. Бедный Полуштофик, славненькая такая и неглупая девочка, а ее разговор по телефону вышел совсем швах. «Да, мать моя, – в таких случаях поучает Володя, – любовь не картошка, не выкинешь за окошко».

Ермолаша, та не вела разговоров по телефону и прибегла к более наглядному способу выражения своих чувств, решив возлить перед своим кумиром благовонные масла и путь его усеять цветами.

Является сегодня в класс с двумя великолепнейшими пунцовыми розами.

– Какая прелесть! – восхищаюсь я.

– Правда? Это, знаешь ли, я для Светлова принесла.

– Как? Неужели ты поднесешь ему их?

– Не то что поднесу, а… Одним словом, они будут у него. Впрочем, тебе можно сказать, ты не проболтаешься. Если Клепки не будет в классе во время математики, все хорошо, но если она тут расположится… Ну, да ладно, каким-нибудь способом да улизну. Видишь ли, я хочу эти розы положить ему в карман пальто, а для этого необходимо сбегать в раздевалку непременно в то время, когда урок идет, потому что на перемене и швейцар, и горничная постоянно около вешалки топчутся.