Читать книгу - "Ведьмины круги (сборник) - Елена Матвеева"

– Покажется, – сказала она. – Наверняка покажется.

К концу кофепития я уже настолько взял себя в руки, что снова почувствовал интерес к мастерской и прелесть захламленных помещений. Я еще поошивался по комнаткам, потом мы вывели Гамлета на прогулку, а уж затем я отправился восвояси. При прощании Катька робко ко мне потянулась, и я чмокнул ее в щеку. Честно говоря, после пережитого приступа ревности мне не хотелось обниматься. Да и она в непривычной обстановке вела себя как-то нерешительно и ни разу за вечер, что удивительно, не цитировала «Агату Кристи» и не посылала меня куда подальше.

В Петербурге Катька собиралась посетить всемирно известные достопримечательности, а я должен был сопровождать ее. Чтоб не ударить лицом в грязь, дома я собирался посмотреть путеводители и книги по архитектуре, которых у Ди было множество. Но не тут-то было.

Ди смотрела детектив. Перед ней на столе стоял торт и початая бутылка кагора.

– Мусичка приходила, – сообщила она. – Мы тут посидели, о жизни поговорили. Возьми себе чистую рюмку и присоединяйся.

Мусичка – это Марья Михайловна, школьная подруга Ди, женщина верующая и пьющая исключительно церковное вино. Разумеется, эта бутылка была у них не единственной. Пошарив взглядом, я тут же обнаружил вторую такую же, пустую, в уголке за тахтой. Взял рюмку, отрезал себе здоровый кусок торта и присоединился.

– Если матери скажешь!.. – угрожающе произнесла Ди.

– Я же в своем уме.

– Ну ладно, – сказала Ди. – Давай выпьем за мать.

Под молдавский кагор мы досмотрели детектив. Все еще находясь под впечатлением от мастерской Сидоровых, я критически осмотрел комнату. Уж очень она была прибранная и скучная. Книги под стеклом, безделушки в буфете, картина – парусник, кое-какие фотографии и уродливый комнатный термометр, вмонтированный в большой, словно от старинной крепости, ключ.

Я спросил у Ди:

– Что же, у тебя старинного ничего не осталось от бабушки?

– Ты же знаешь, многое в войну пропало. Потом что-то разбилось, что-то разошлось…

– Как это – разошлось? Бабка все-таки не швея-мотористка была, а архитектор. И наверняка у нее в друзьях художники были. Неужели они не дарили ей свои работы? А может, она сама рисовала?

– Про подарки не помню. Но была у нас акварель художника Бенуа, эскиз костюма лешего. Сидит, худенький, как мальчик, в каких-то зеленых лохмотьях. Твоя бабушка его когда-то в комиссионке купила, а я туда же и сдала. Что поделаешь, нужны были деньги.

Да, про лесовичка я уже слыхал. И не только про него, про некоторые старинные книги тоже. Тетка не жалеет вещей, включая памятные, и денег тоже не жалеет. И мама, кстати сказать, вещизмом не страдает. И художественная атмосфера их не влечет. Впрочем, еще сегодня утром она и меня не влекла.

– Тебе мало корабля? – спросила Ди.

В большой вертикальной раме, в мутно-зеленом тумане, раздув паруса, он летел прямо на зрителя. Мне эта картина нравилась, но задержалась она у Ди только потому, что особой ценности не представляла. Подозреваю, ее просто не взяли в комиссионный или предложили смехотворную цену. Висела она высоко, почти под самым четырехметровым потолком, и производила очень приятное впечатление, хотя тетка утверждала, что вблизи – ничего хорошего. Кто нарисовал этот парусник и как он попал в дом, она не знала. История вещей ее интересовала так же мало, как и сами вещи.

– На антресолях что-то лежит. Какие-то картины и рулоны. И всяких рам полно, – вспомнила Ди.

– Так что же ты молчала? Давай разберем. Но если мы найдем что-нибудь ценное, я не дам тебе продавать.

Ди согласилась на днях разобрать антресоли, ненадолго примолкла, а потом задумчиво спросила:

– Знаешь, кто самые счастливые люди в мире?

– Кто?

– Дервиши.

– Это почему же?

– Потому что, отрешившись от всего, идут себе по дороге куда глаза глядят. Где на ночлег остановятся – там и дом. Вся их собственность – старый халат. Отринули они собственность, а потому стали свободны и счастливы.

– Ты что, собираешься отринуть собственность?

– Собственность бывает разная. Можно владеть не только машиной, дачей, пылесосом, но и человеком. Считать близкого человека своей собственностью.

– Это заблуждение.

– Но избавиться от него очень трудно.

– Не задумывался над этим, – сказал я, считая, что это камешек в огород моей матери. Но я ошибся.

– Ну а я думала. Знаешь, как я горевала по Стасику? Я так по нему скучала! А теперь – нет. Не скучаю. Я даже не заметила, как произошло это освобождение. И это не значит, что я меньше его люблю, просто я свободна, не связана страхом потерять свою собственность, ничем не связана.

– Не верится мне в твою теорию. Что-то здесь не так.

– Но я действительно заметила, что перестала по нему скучать, – сказала Ди и заплакала.

Я обнял ее и спросил:

– Но ко мне ведь ты не относишься как к своей собственности?

– Нет. Мы с тобой товарищи, правда? Мы с тобой два дервиша, – сказала она, хлюпая носом и улыбаясь. – Два начинающих дервиша.

Дервишем я не был, даже начинающим. Лежа в постели, я напрасно старался вникнуть в путеводитель. Меня мучило, можно ли назвать мое отношение к Катьке любовью? Сопровождается ли любовь страхом потери любимого? Не этот ли ерах – ревность? Может, ревность то же собственничество?

Через час, выйдя в уборную, я увидел в комнате Ди свет, постучал и заглянул. Она еще не ложилась, сидела за столом и раскладывала пасьянс.

– Очень успокаивает нервы, – объяснила тетка. – И вообще не спится. А знаешь, о чем я тут подумала? У Кати лицо флорентийской мадонны.

– Какой мадонны?

– Что значит – какой?

– Покажи в своих книжках по Италии.

– Не будь занудой! – рассердилась тетка. – Я сказала вообще, а не в частности.