Читать книгу - "Парфетки и мовешки - Татьяна Лассунская-Наркович"

В пюпитре Савченко царил образцовый порядок, к которому ее с детства приучила Викентьевна.

Каж дая к ниж ка, ка ж да я тетрадка зна ли свое место, а в заднем уголке стола помещался портрет ее отца, составлявший единственное украшение пюпитра. Оторванная от семьи девочка чтила этот портрет как величайшее сокровище — Ганя горячо любила своего дорогого папочку.

Дома, когда, бывало, отец оставался с ней, девочка ласкалась к нему, называла самыми нежными именами, какие только приходили ей на ум, целовала его лицо, руки, голову и принимала от него такие же ласки. Вдали от отца Ганя всю свою любовь перенесла на его портрет; она подолгу заглядывалась на него и осыпала поцелуями. В такие минуты девочке казалось, что глаза на портрете оживали и так же нежно смотрели на нее.

От наблюдений Исайки не ускользнуло, что Савченко почти всегда, открывая пюпитр, смотрит на карточку. И жажда мести навела ее на жестокую мысль лишить Ганю самого дорогого, что было у нее в институте.

«Поплачешь ты у меня, противная девчонка!» — мысленно грозила она, обдумывая, как бы незаметно привести в исполнение свой коварный замысел.

Как-то раз, во время большой рекреации ^[20], когда весь институт находился в нижних залах, Исайка осторожно пробралась наверх и, чутко прислушиваясь, остановилась перед дверью, ведущей в длинный классный коридор. На время рекреации эту дверь обычно запирали на ключ.

«Заперта или нет?» — дрожащей рукой она нажала медную ручку, и та легко поддалась; похоже, случай помогает ей… Девочка бросилась через коридор. Вот и класс… В волнении откинула она крышку пюпитра Савченко и схватила карточку: глаза капитана в упор смотрели на нее, а в его сдвинутых бровях ей вдруг почудилась угроза.

Рука девочки дрогнула, готовая опуститься и поставить на место чужую святыню, но злой внутренний голос, казалось, насмешливо шепнул ей: «Не бойся, твое суеверие вздорно. Не упусти счастливый миг и смело отомсти заклятому врагу!»

И, повинуясь ему, Исайка быстро спрятала карточку в широкий институтский карман и со всех ног бросилась назад.

Никто не заметил ее отсутствия и не подозревал о совершенном ею поступке. Казалось, тревожиться было нечего. А между тем на душе Зины Исаевой было смутно и тяжело. То и дело нащупывала она портрет в кармане, и не раз чудилось ей, что он тяжелый-тяжелый и своим весом беспрестанно напоминает ей о себе. Как-то раз ей показалось, что карточки нет. В ужасе шарила она в кармане дрожащей рукой, а мысли вихрем проносились в испуганном мозгу. В такие минуты ей мерещилось, что ее обличат в бесчестном поступке и Стружка будет стыдить ее перед всем классом; девочки с негодованием отвернутся от нее, а кличка «воришка», брошенная противной «казачкой», укрепится за ней навсегда. А что, может быть, легче «потерять» карточку? Ей так легко выпасть из кармана вместе с вынутым платком. Все эти мысли не на шутку тревожили Исайку, то и дело в испуге хватавшуюся за карман.

«Здесь, слава Богу, — утешала она себя, но желание как можно скорее освободиться от карточки росло в ней с каждой минутой. — Разорву его на мелкие кусочки и выброшу в умывалке, сейчас там нет никого, никто и не увидит».

Девочка бросилась на верхний этаж, но, пробегая через столовую, увидела топившуюся большую железную печь.

«А вот так будет еще проще!» — и она бросила карточку в огонь.

Огненные языки коснулись сокровища Гани; вспыхнуло яркое пламя и тут же угасло. Только черная кучка пепла свидетельствовала о гадком поступке завистливой и озлобленной души.

«Вот тебе! Ищи теперь свое сокровище! То-то будет потеха! Ха-ха-ха!» — радовалась Исайка, уверенная, что никто ничего не видел.

Но не успела она отойти от печи, как чей-то мягкий, ласковый голос окликнул ее:

— А что ты тут делаешь?

Зина испуганно шарахнулась в сторону, но перед ней уже стояла Женя Тишевская, и на ее спокойном, как всегда, ясном лице нельзя было прочесть, не проникла ли она в чужую тайну…

«Видела она или нет, как я сожгла портрет?» — тревожно мелькнуло в голове Исаевой, в то время как на вопрос Тишевской она ответила громко и уверенно:

— Холод у нас в институте ужасный, ну вот и хотела хоть руки погреть у огня. А ты подкралась и так меня испугала!..

— Ах, душка, прости! Я, ей-Богу, не подумала, что ты так занята своими мыслями и даже не услышишь моих шагов, — и едва заметная тонкая улыбка скользнула по Жениным губам.

За минуту до этого она успела заметить яркое пламя, озарившее лицо наклонившейся к печке Зины.