Читать книгу - "Повелители времени. Лето длиною в ночь - Елена Ленковская"

Приехали мастера-изографы[5]в мае, понюхали, попробовали пальцем, поглядели, как ровно тянется известковое тесто, — довольны остались.

Ну всё уж сделано! Сколочены подмостья, ведущие к куполу храма. Очищены от старой обмазки стены. После — водой брызгали: нужно чтоб стена «напилась», пропиталась влагой. Потом новую обмазку клали. Следили — чтоб всё путём, чтоб не жидко ложилась, не сползала, чтоб туго шла. Ещё после — выравнивали, с усердием и тщанием «затирали».

А ныне уж и левкас спроворили, который кладут поверх обмазки. Сделано всё как нужно. В промытую известь песок колючий добавлен — раз, да бычья желчь, да мелко рубленая льняная пакля…

За всё заплачено, всё высшей пробы. И подмастерья дело знают. Вновь который день бьют раствор дубовыми пестами, чтоб ни комка: ежели они на стене полопаются, после трещины пойдут…

Всё готово! Знаменить[6]пора — рисунок на стену наносить.

И что? А ничего!

* * *

Тут ключник, икнув, отвлёкся от скорбных мыслей — два отрока дубасили друг друга изо-всех сил как раз супротив паперти, а рядом стояла и ревмя ревела простоволосая, замурзанная, растрёпанная малая девка.

— Это ещё что за непотребство! Гляди-ко, прям на владычном дворе драку затеяли! — возмутился отец Варсонофий. — Ещё не хватало, из-за подаяния что-ли разодрались, ироды? Вот нечестивцы! Взашей их, нищебродов, отсюда!

«Ироды» оказались вовсе не нищебродами, а артельными подмастерьями Дёмой и Прошкой. За драку в виду храма наказаны были оба. А взашей со двора служки прогнали только немую девку — иди, иди отсель, неча тут без дела болтаться…

Раскрасневшийся от негодования Варсонофий, отдуваясь, направился в трапезную. Пора было подкрепиться и успокоиться.

Однако по дороге, рискуя окончательно потерять аппетит, ключник с раздражением вернулся к прежним мыслям — об оттяжках в работе артельных.

Знаменить, знаменить пора! — Ан — тянут. Все Рублёва ждут. Без него — ни шагу. Он в артели — знаменщик. Графью[7]наведёт, а дальше уж и другие мастера вступят. Кто — доличное писать, одежды, горки, дерева там, утварь иль здания какие. А кто многоопытнее из мастеров — те за личное отвечает: лики, стало быть, им расписывать доверено.

Лишь бы начали поскорее — там уж дело пойдёт. Фреска сама быстроты требует — успевать надо, пока стена сырая, пока она «пьёт».

А уж если напортачат, не успеют, до того, как высохнет — сбивать в этом месте обмазку придётся, да заново[8].

Ну, на то и мастера, чтоб всё ладно да красиво было.

Известно, Ондрей Рублёв — изограф опытный, дюже искусный. Только всё что-то тянет, всё думает… Как ни придёт ключник в храм — нет его. Говорят — на Клязьму ушёл…

Время — идёт. Середина лета уже! Успевать нужно, до холодов успевать. Того гляди князь Василий Димитриевич гонца пришлёт, поинтересуется — как роспись продвигается, ладно ли выходит, нет ли. А стены — всё белые.

Ключник потел, об этом думая. И руки — дрожали. Избави Господи от княжьего гнева! Деньги артельным уж вполовину заплачены, а храм и на треть не расписан. И кому головой отвечать? Вот то-то, что ему первому и достанется… на орехи.

А тут ещё расстройство — «яичные» деньги пропали! Известно, иная краска и для стенописи на яйцах творится — для прочности, для вековечности.

Яйца в корзинах — отборные, свежие — по уговору поставят в срок, только заплати. А кошель с отложенной на то деньгой — исчез, как не было. Вот так. Сбережёшь себе копеечку разумным толковым расчётом, а тут — на тебе! Непредвиденный расход.

На кого думать? Да на кого хошь!

И ключник покосился на пробежавшего мимо паренька, на днях прибившегося к артели после ухода Кондрата. Глебом крещён, вроде… Тоже неясно, что за гусь…

Проводив мальчишку подозрительным взглядом, отец Варсонофий тяжело вздохнул. Нынче вокруг собора и владычных хором — проходной двор. Много народу лишнего шляется. А может, и правда, из своих кто…

Только не пойманный — не вор.