Читать книгу - "Лисье время - Надежда Гарнык"

– Татьяна Михайловна. Кандидат наук! И не знаете, что в этом декабре у нас глубже метра земля ещё не промёрзла, тем более ТАМ!

– Что там, чем там не так, как здесь, разница в пяти километрах?

– Ай, – раздражённо махнул рукой Вадим, как бы отмахиваясь. – Что с вами разговаривать. Вы же всё фольклором обзываете. А это священное место. Вы в музее-то были? Картину местного самоучки «Охотники просят прощения у духов» видели?..

– Не картины, наброски. Карандашом. Я их знаю. Но дремучие люди были.

– Дремучие не дремучие, а прощения у убиенных, захороненных без кожи, просили.

– Ну хорошо, хорошо. Ты ещё вступи в Гринпис, Вадим. Тебе там с Карповской самое место. Усыпить семьсот пятьдесят одну особь и… вякать тут про духов…

– Да я не про то. Просто странно. – Вадим помедлил. – Да чего уж там, повторяю – страшно: ночью наши лисы всё в ту сторону смотрят, на просторы Пушнорядья то есть, прямо кидаются на прутья вольеров. И… – Сторож снова перешёл на шёпот. – И странные звуки утром, когда лисы засыпают. Из пустых клеток, где племенные были, за той стеной, клянусь! Как будто тявканье, обычное тявканье, обыкновенное.

– Ой, не знаю. Будем надеяться, что всё нормально. Что яма Беккари удалась.

– Да, конечно, удалась. Только вой и из неё. Охотники слышали. Рассказывали мне по зиме.

– Понятно, Вадим. Это земля газы выпускает, это нормально. – Татьяна Михайловна стала прощаться с зоотехником на ставке сторожа.

Вадим ещё глотнул из бутылки.

– Ой, Вадим-Вадим, надеюсь, один к двум с половиной разводишь?

– Сразу видно химика, – усмехнулся недобро Вадим. – А лисы нам ещё покажут, Татьяна Михайловна.

– Дай бог, дай бог, – сказала Татьяна Михайловна, – надеюсь, до осени дотянем, а там и финансирование, глядишь, возобновят. Печи нам теперь не нужны. А я точно знаю, что деньги на них были выделены. Значит, всё теперь пойдёт на наших лис.

– Вы всё о живых. А я о тех, о неживых. Ага, ждите, что профинансируют. Всё норкам пойдёт. И новые печи они ждут со дня на день. Наши, между прочим. Я уже сам не рад, что забили их всех и не сожгли. Вам платочек ваш вернуть? Свекруня небось прислала. Вы ей шубу, она вам постельное бельё к новогоднему столу.

– Ну что ты, Вадим. Она старая женщина, пожалеть её надо. Я всем эти комплекты передариваю. Каждый год по комплекту, так ещё двуспальному. Смешно.

– И мы с женой тоже на нём ночуем. Пойду я, тоскливо мне здесь, недоброе тут что-то витает рядом. Из сторожки стараюсь, когда один, не показываться.

Вадим сделал шаг по направлению к двери и упал лицом.

– О! Чёрт! Валенки, заразы, промокают в росе-то… Надо бы зимнюю одежду сменить. Чувствуете, и в ночи уже без заморозков.

– Так май же на носу, Вадим Виталич. А ты всё в ушанке.

– Голову я защищаю, вдруг что.

– Что?

– Боюсь, что накинутся на меня.

– Да кто накинется?

– Сам не знаю. Но снится часто нехорошее. Что меня кусают, и всё в голову, в голову, страшные какие-то твари уродуют.

Вадим поднялся наконец с земли, кряхтя и хватаясь за колени, как старый дед, быстро и твёрдо дошёл до двери и захлопнул её за собой.

А Татьяна Михайловна, озадаченная и напуганная тем, что яма Беккари могла быть выполнена не на совесть, поспешила домой.

На следующее утро Татьяна Михайловна лично заявилась в котельную к Кузьмину, вручила ему запечатанную литровку медицинского спирта и попросила рассказать подробно и честно, как происходило захоронение отработанных животных отходов. Кузьмин вёл себя с Татьяной Михайловной учтиво, как доморощенный джентльмен, он сказал:

– Всё нормуль, госпожа пушная фея. Растопили мерзлоту. Да и какая уж особенная в нашем крае мерзлота-то? Зима выдалась тёплая, снег, сами знаете, десять сантиметров, а то и пятнадцать. Земля не промёрзла ещё.

– То есть? Кострище жгли? Отвечай, соберись с мыслями и ответь!

– Ну, кострище жгли на городище студенты. А мы просто костёр. На старинной поляне, по старинке. Но – верите? – привиделись мне по пьяни духи. Охотники такие в мехах и на лыжах. В самодельных жёстких мехах, то есть шкурах…

– Дублёнках?

– Да! Точно! Мехом внутрь. Такие затасканные мездры^[20]… И лыжи у них такие, знаете…

– Знаю, знаю… Ты скажи мне лучше… – Татьяна Михайловна пыталась перебить похмельный бред вопросом, но Кузьмин закончил:

– И крепления такие на верёвочках, на тесёмочках…

– Ты скажи: каркас в могильнике поставили? Перекрытия?

– А как же. Всё по науке. Деревянные балки, утеплили бумаженциями, рулонами этого…

– Что – этого? Чем утепляли, признавайся! – Невысокая Татьяна Михайловна схватила высоченного Кузьмина за рубаху на уровне живота. – Признавайся, кому сказала!

– Но-но! Вы поаккуратнее, товарищ фея меха. Говорю: нормально всё – бетон, сруб подкатили, всё по науке. Сгниют все микробы моментально, при шестидесяти пяти градусах все погибнут. Ни одной трупной бактерии не выжить!

– Бетонировали сверху?

– А как же! И люки, и перекрытия.

– Надо будет самой сходить посмотреть, что и как.

– Не пустят вас.

– Забор поставили?

– Нет, сторожку только. И псарню вокруг неё. Пока не сгниют, всю весну там никого пускать не будут, на всякий случай.

– Это СЭС, ветнадзор утвердили?

– Не знаю, но строго и секретно. И всем сказали молчать про кремационные печи, их тоже тю-тю, туда, в могильник. Но… – Теплотехник авторитетно поднял палец вверх. – Но в отдельный могильник, в мелкий.

– Тушки просто скидывали?

– А что ещё делать? Но старались ноздря в ноздрю, то есть ноздря к ноздре, ой… – Кузьмин заметил, что лицо Татьяны Михайловны слегка покраснело. – Ой, простите, бесшкурные они, ну тогда скажу честно: прямо в мешках и забросали в ямы эти беккаревские, могильник что надо, всё сгниёт. Мешки-то холстина, тоже гниёт. Не волнуйтесь.

– Значит, утрамбовали? – Татьяна Михайловна повторяла вопросы, подозревая, что теплотехник врёт.

– А как же – забетонировали, как говорят строители, фигурально, конечно, выражаясь. – И Кузьмин сделал реверанс.

– Странно, – повела носом успокоенная пьяными заверениями Татьяна Михайловна.

– Что странного?

– Вот вы выпиваете, скажем так.

– Ну так. Привычка. Привычка свыше нам дана…

– Хорошо. А запаха от вас как-то не наблюдается. – Татьяна Михайловна была профессионалом до мозга костей, органическая химия волновала её во всех проявлениях.