Читать книгу - "Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов"

угодно, но только не о том, что она каким-либо образом со своими обязанностями не справится. Напротив, положение кормящей мамы выглядело для неё скорее плюсом, чем минусом. Ну хотя бы потому, что всегда можно было отговориться и не поехать на очередное районное или краевое сборище администраторов, а её фото с ребёнком в виде красочного настенного календаря, который она с простодушным девчоночьим видом дарила своим материковым коллегам-чиновникам, обезоруживающе действовало на самые угрюмые мужские физиономии. Если Катерина отныне куда с острова и выезжала, то непременно прихватывала с собой съёмочную группу наших телевизионщиков. И редко какой бурбон мог отказаться, когда юная очаровательная леди просила дать ей возможность на две-три минуты сняться рядом с ним для истории, а потом с премилой улыбкой приглашала отдать ей ответный визит в её Золотой усадьбе — так она с первой же минуты окрестила свою только что отстроенную резиденцию, куда въехала через месяц после выборов.

То, что при всем старании не удалось супругам Севрюгиным, с лёгкостью получилось у мадам Матуковой: её еженедельные приёмы быстро затмили вечеринки у других светских львиц Симеона. Катерина-Корделия сделала ставку на чиновных и деловых гостей с материка и не прогадала. Те являлись полные праздного любопытства и попадали на лукуллов пир, сопровождаемый музыкой и восточными плясками. Непременно присутствовали одна-две куртизанки из варьете «Скалы», способные растанцевать самых сдержанных и застенчивых. Гитара, рояль, бильярд, покер по маленькой, лёгкая необременительная выпивка довершали общее размягчение. Вскользь брошенный намёк на возможное сотрудничество — и вот уже званый гость сам энергично развивает идею какого-либо совместного проекта.

На эти приёмы у Корделии уходили безумные деньги, причём по большей части из собственного кармана — представительские суммы для командоров всегда были строго лимитированы, — но возвратный поток денег, с которых она без стеснения брала свои королевские комиссионные, всё равно в несколько раз перекрывал их. Кто не тянул на совместный проект, обязательно как минимум заказывал её персональному рекламному агентству представительский или юбилейный видеоролик о своей фирме, будь то свечной заводик, развалившийся совхоз или безденежный научный институт.

Достаточно остроумно решила юная мэрша и проблему последней полусотни симеонских частников, которые под разными предлогами оттягивали момент расставания со своими кривыми избушками, стараясь выманить у Сафари как можно больше денег. Вадим решал эту проблему уговорами и мелкими притеснениями домовладельцев. Корделия сказала просто:

— Всё, больше их развалюхи выкупать не будем. Пусть будет кусочек архитектуры Симеона досафарийского.

Приказала обнести оставшиеся хижины красивой металлической решёткой, как вольеры для содержания хищников, и даже краску на текущий ремонт выдавать запретила: чем неприглядней — тем живописней.

Бедные домовладельцы тут же пошли на попятный, предлагая свои усадьбы чуть ли не задаром.

— Нет, — отвечала госпожа Матукова под злорадный смех остальных симеонцев. — Теперь уж вы сами будете платить Сафари по три тысячи долларов, чтобы мы снесли вас и дали квартиры в таунхаусах.

Где-то на российских просторах продолжалась вражда между демократами и коммунистами, в бывших республиках не утихала энергичная стрельба, в мутной торговой воде возникали миллионные состояния, сотнями тысяч плодились нищие и беспризорники, шла невразумительная возня с приватизационными чеками и акциями дутых фирм, а Симеону-Сафари всё было нипочём.

Ивниковский театр завершил первые гастроли в Новосибирске и получил вызов в Шотландию на Эдинбургский фестиваль. Сданы под ключ птицефабрика на 10 тысяч несушек, филармония с залом на 300 мест, два отельчика на 40 мест каждый, получены первые шерстяные и шёлковые ткани из собственного сырья, открыт бронзовый памятник Аксинье и Григорию Мелехову. Вот что гораздо больше интересовало сафарийцев в ту пору.

Никто уже не замечал и сезонного перехода из лета в зиму, настолько ровно и гладко катилась вся наша повседневность. Природные стихии могли сколько угодно бушевать над островом, каменщики и бетонщики просто переходили в галерные и поселковые цеха, не теряя при этом ни одного трудочаса.

Даже наш конфликт с приморскими газетчиками завершился, как это часто в России бывает, возникновением во Владивостоке целой партии фанатичных приверженцев Сафари. Они вереницей приезжали на Симеон, ходили по посёлку и Сафари, раскрыв рот, расспрашивали обо всех нюансах островной разрядной жизни, восхищённо цокали языками, но стать настоящими сафарийцами особо не спешили — всех отпугивали наши непомерные регламенты, нужно было или совсем отчаяться в своей собственной жизни, или прожить на Симеоне хотя бы год, чтобы принять наши строгости как что-то естественное и не слишком, в общем-то, обременительное.

Переезд в Лазурный Севрюгина, а в Золотую усадьбу Катерины-Корделии заметно усилил позиции Воронцова-младшего. Да и то сказать, на фоне их карьерного роста он просто не мог позволить себе ничего лузерного. И, отметив своё двадцатилетие, сей романтичный юноша сделал резкий ход конём: из преданных ему автономщиков-следопытов сформировал самостийный сафарийский трибунал, прямой аналог святой инквизиции, и двинулся в крестовый поход по искоренению на Симеоне всех тлетворных ересей. Повторилась почти прежняя история с фундаменталистами, только на другом, более высоком уровне. Думаю, Дрюне просто наскучило возиться с симеонскими просителями и с материковыми бичами, которые всеми правдами и неправдами проникали на наш благословенный остров, чтобы получить «сафарийскую социалку», и при этом втихаря вволю потешались над ним, «сопливым и наивным» народным трибуном. Мало кто догадывался, что у Принца крови отменно работает его «домашний анализ»: оставшись наедине с собой, он умел до мелочей восстановить любой разговор и с непостижимой проницательностью определить, кто и как его обманывал, а кто нет.

Свой трибунал новоявленный сафарийский Торквемада назвал вполне мирно: Комиссией по урегулированию процедурных вопросов. Действительно, в обиходе Сафари за десятилетие накопилось немало противоречий и несуразицы, которым мы не придавали особого значения. Дрюня-Андрей решил всё это разложить по полочкам и те самые ограничения и запреты, что существовали у нас только для чужаков, сделать достоянием всех симеонцев.

— Неправильно, чтобы то, что делало нашу общину такой ни на что не похожей, постепенно выродилось в сытый отстойник для рядовых обывателей.

Произошло это в тот момент, когда 500 сафарийцев без остатка поглотили 2500 симеонцев и островная жизнь достигла, казалось, максимума устойчивости и слаженности. На вершине её незыблемо возвышались 50 семей первостроителей с тремя-четырьмя детьми. Далее шла группа фермерских семей с одним-двумя детьми. Семьи фермерских дублёров составляли их надёжный тыл, причём многие из дублёров даже не стремились к самостоятельному фермерскому плаванию, вполне довольные своим вторым номером. К ним примыкали дачники-ветераны, живущие в Галере и поселковых таунхаусах, а также семьи мигрантов из азиатских республик. Все они составляли фундамент Сафари, всегда безоговорочно поддерживая любое решение Бригадирского совета.

Самую многочисленную группу, однако, составляли