Читать книгу - "Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз"

Листратов заинтересовался, опустил руки и, дождавшись паузы, спросил полушепотом:

– И кто же моя спутница, по-вашему?

– Еще не спутница, еще только заготовка. Как у вас заготовки из бревен, так и у меня заготовки из неотесанных душ. Ибо я должна с ними поработать, как вы со скуделью. Вы вот не спрашиваете, что я о вас думаю, между тем это каждому человеку интересно. – Она очередной раз блеснула знанием людских пороков. – А я почитаю вас умным. Иначе не завела бы этого разговора. Чем старше человек, тем труднее его переиначить. Подготовка к счастью заслуживает потратить на нее несколько времени и денег. – Она цепко ухватила Флоренция взглядом, и тому не удалось скрыть некоторого испуга. Заметив его, Аргамакова продолжила с удвоенным пылом: – Да-да, разумеется, мои старания нуждаются в известном вознаграждении. Но разве можно скупиться на счастье?

– Нельзя, на счастье скупиться нельзя. – Он с притворно тяжелым вздохом снова взялся за сутяжину. Снаружи донесся конский цокот, пробренчала упряжь, раздались приветственные возгласы. Желая скрыть оные звуки от своей заказчицы, художник подошел к каркасу с пилой в руке и отнял у бруса несколько вершков. Леокадия Севастьянна поморщилась от зудения, повысила голос, желая ее перекричать:

– Однако вы не тревожьтесь деньгами. Я ведь обязалась оплатить ваш труд. Из этой суммы достанет вычесть за мои хлопоты, и мы сочтемся безо всякого недовольства.

– Ох, как же скоренько вы решили за меня, любезная Леокадия Севастьянна. – Флоренций опешил. На лице выступили смятение и живое любопытство – непонятно, чего больше. Он и ответствовал неоднозначно: – Я просто повержен и не готов сказать ни да ни нет. Дайте же сначала хоть посмотреть на невесту. Назовите ее.

Скрывая нервический сумбур, художник наклонился к крестовине, буквально обнял ее телом. Сутяжина медленно превращалась в силуэт. При наличии живой фантазии уже проглядывался будущий абрис, он походил больше на зачаток садовой лейки: носик заканчивался пятью шипами, один бок выгнулся наружу, другой втянулся внутрь. Теперь же Листратов накручивал что-то на самом верху, где полагался ободок. Чем больше он старался, тем меньше оставалось сходства с лейкой.

Аргамакова с минуту подождала уговоров, между тем пауза затянулась. Не умея долго выпекать интригу, она произнесла так же просто и искренне, как говорила до того все свои умные суждения:

– Это Анастасия Кирилловна Шуляпина, барышня в высшей степени благовоспитанная. Она небогата, зато хорошего рода. Вы из мещан, но образованы поболее нее. Она скромна, добра, открыта душой и готова содействовать в любых полезных начинаниях. По наследству от батюшки ей досталась изыскательность ума, так что вы с ней не соскучитесь.

– Постойте. Она дочь Кирилла Потапыча? Капитан-исправника? Вот так натюрморт! Не ожидал… Любезная Леокадия Севастьянна, в ваших словах много меда, а я, признаюсь, падок на сладкое. – Он улыбнулся, в глазах мелькнули веселые чертята. – Однако позвольте уж и мне полюбопытствовать. Отчего вы сами вдовствуете? С вашим редким талантом куда как проще найти состоятельного и идеально подходящего вашей необыкновенной натуре господина, обвенчаться и зажить своим домом.

Мастерская опуталась тонкой паутиной молчания, настороженной, дрожащей на оконном ветру. В приоткрытую дверь забежала дворовая кошка, принесла с собой запах птичника, огляделась в поисках съестного, не нашла, обиженно покрутила хвостом и убралась. Леокадия Севастьянна застыла, смотрела сквозь Флоренция, он же, не выдержав ее окаменелости, обозревал ближний угол с пришпиленными к доске рисунками. На самом видном месте грустила Прасковья Ильинична – одна из заготовок для копии, что он послал маэстро Джованни. Наверняка Аргамакова ее уже заметила. Она непременно поинтересуется, с кого сделан сей портрет. Придется лгать или открываться. Лучше второе: с первым он мог и не сладить.

Тишина наливалась зрелостью, наподобие груши, еще немного и свалится, разобьется, обрызгает липким. Требовалось ее сорвать и съесть, пока не переспела.

– Простите, если я вас смутил приватностью вопроса. На самом деле мне нет нужды знать.

– Отчего же, вы имеете резон спрашивать. – Она тяжело вздохнула. – Я одна, потому что знаю, кто именно сделает меня счастливой. Пока я не могу быть с ним, но непременно вскоре это произойдет. Другого мне не надо, да и не сумею я больше ни с кем раскрыться и зажить полнокровно. И он тоже не сумеет. Так что придется еще подождать. Но ныне уж скоро.

Солнце спешило к зениту, перед крыльцом забренчали ведра. Приближалась пора закругляться с искусствами.

– Простите еще раз, – пробормотал художник. Сомнение в его глазах сменилось уверенностью. Пила пропела короткий куплетик и замолчала. В эту минуту внутренняя, домашняя дверь мастерской отворилась и впустила Михайлу Афанасьича Семушкина, Кирилла Потапыча Шуляпина и Савву Моисеича Добровольского.

Аргамакова вскрикнула и застыла в нелепой позе с воздетыми руками, Флоренций подошел к кувшину с шайкой, ополоснул и старательно оттер руки. Тем временем мужчины раскланялись с Леокадией Севастьянной, капитан-исправник при том довольно покручивал ус, а доктор побледнел. Все остались стоять, делая сцену в высшей степени нервической. Никто не собирался изображать светскость, кроме, пожалуй, легкомысленного по летнему времени кота. Начинать надлежало Листратову на правах хозяина, и он промолвил с непререкаемой холодностью:

– Что ж, господа, пора нам уж побеседовать всем вместе. И начистоту… довольно темнить… Я замечаю, что коли некий казус… некий пассаж предать забвению, оттого в будущем проистекают множественные беды. Посему надо вычищать до толики… И о том речь, что…

– Погодите, сударь мой, – перебил его нетерпеливый Шуляпин. – Вы по какой нужде нас здесь собрали? Что Зинаида Евграфовна больна и желает отдать последние распоряжения? Оттого здесь господин доктор?

– Да что же это такое, Флоренций Аникеич! – всполошился Семушкин. – Никак вы намерены расправиться со мной руками господина капитан-исправника? Позвольте! Чем же такое заслужил? Подобная немилость сродни…

– Нисколечко даже не думал про вас, любезный Михайла Афанасьич! – шикнул на него Флоренций, но тот не внимал:

– …Сродни кощунству! Вы могли смело говорить со мной, прежде чем… Вам не должно так поступать, не посоветовавшись с барыней. И ее слова касательно стряпчего и содержания были как есть пропущены мной мимо ушей, как вы же и изволили наблюдать. А посему…

– Госпожа Донцова вовсе не намеревается умирать-с, – веско промолвил Савва Моисеич. – Если вам то интересно. Тут другая причина. Верно-с? – Он недобро зыркнул в сторону притихшей Аргамаковой.

– Верно, – кивнул Флоренций. – Тогда перейдем же сразу к ней без экивовов. Вы, Михайла Афанасьич, извольте успокоиться, выпить воды. А вам, Кирилл Потапыч, нелишним будет узнать про некоторые сокровенности.

После этой фразы он замолчал, набираясь решимостью. В мастерской повисло тяжеленькое ожидание, все чуяли, что добром ему не закончиться. Шуляпин долго не выдержал и поторопил ваятеля:

– Какие же именно, тьфу-ты