Читать книгу - "Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов"

же мы готовим еду: много дыма и чада. Я хочу предложить благородному господину отдельную комнату на втором этаже: там потише, да и мухи из конюшни не так донимают. Ужин служанка принесет вам наверх сразу же, как только он будет готов!

Самурай молча кивнул, усмехнувшись в усы в ответ на «благородного господина». Прав Такуан Сохо, его друг и учитель: воистину, все относительно в этом бренном мире, все есть и, одновременно, нет ничего… Поднявшись на второй этаж и следуя за старухой, они попали в коридор, где было несколько отдельных комнат. Пройдя до самого конца, подальше от конюшни, хозяйка отодвинула фусуму[52] и пригласила гостей войти.

Комната была почти пуста, лишь у стены приткнулся небольшой чайный столик из бамбукового дерева, да на полу были постелены новые тростниковые циновки. В углу, в небольшой керамической вазе работы мастеров из провинции Бидзэн, стояла веточка цветущей сакуры.

Самурай довольно хмыкнул.

В этот раз условия у меня просто роскошные! — подумал он. — Не то что десять лет назад…

Мусаши порылся за поясом и бросил старухе монету — серебряный слиток, достоинством в пять моммэ[53]. Та жадно схватила сверкнувший прямоугольник на лету и радостно осклабилась.

— Если пожелаете, у меня есть доброе сакэ, господин! И я могу пригласить для господина гейшу, лучшую в Бакуротё! — проскрипела она, почуяв возможную наживу и игриво взмахнув рваным веером после того, как путники, скрестив ноги, с удовольствием уселись на циновки.

Усмехнувшись, ронин отрицательно покачал головой, вытаскивая из-за пояса катану с вакидзаси и кладя их сзади и чуть слева от себя. Деревянный меч-боккен он положил справа, а котомку с вещами бросил ученику. Тот привычно завозился с немудреными пожитками, доставая из котомки бамбуковые палочки для еды и небольшие красивые чаван — чайные чашки, мешочек с чаем, а также большой сверток с бумажным свитком, флаконом с черной тушью и кисточками для каллиграфии. Йори знал, что перед сном его учитель обязательно захочет написать несколько иероглифов — самурай не отходил ко сну, не записав свои мысли и впечатления за день, уместив их в короткой и емкой фразе.

Согнувшись в поклоне, хозяйка терпеливо ждала.

— Горячие полотенца! — отрывисто распорядился самурай. — Мыться будем завтра, сегодня — отдых. На ужин: две большие порции соба, о-синко,[54] тушеные овощи и кипяток. Чай мы пьём свой. Оставьте ваш светильник: мне надо написать письмо. Мы остановимся у вас на пару ночей. А там поглядим… Нам нужна тишина и отдых. Перед отъездом заплачу еще столько же.

— Будет сделано, благородный господин! — ответила довольная хозяйка, склонившись в низком поклоне, оставила им светильник, что держала в руке, и исчезла в темноте коридора.

Миямото Мусаши, самурай, ставший ронином много лет назад после битвы при Сэкигахаре, провел все эти годы в скитаниях, пытаясь постичь истинный Путь. К сорока годам он успел повоевать в шести войнах и провел более шестидесяти схваток, из которых вышел победителем. Много испытаний выпало на его долю. В буйной и лихой юности ему даже довелось провести несколько лет в суровой монастырской тюрьме, которая, благодаря мудрости настоятеля Такуана, спасла Мусаши от позорной смерти, заложила в нём основы многих знаний, поменяла его безрассудное отношение к окружающему миру. В последние годы он участвовал в поединках все реже и реже, и почти никогда теперь не использовал боевые мечи, довольствуясь деревянным боккеном.

Изучив за время своих скитаний большинство боевых стилей, Мусаши создал свой собственный стиль — эммэй рю, ставший уникальной разновидностью известного и теперь уже редкого направления нито-рю — искусства сражения одновременно двумя мечами: катаной и вакидзаси. Казалось бы, став знаменитым воином, не проигравшим ни одной схватки, он мог бы уже и осесть где-то, основать школу, набрать учеников и наконец разбогатеть. Но душе его не было покоя.

Многолетние и мучительные поиски истинного Пути снова привели самурая к монаху и философу Дзэна Такуану Сохо, в то время еще настоятелю храма Дайтоку-дзи. Такуан был старше Миямото Мусаши всего на одиннадцать лет, но стал для него непререкаемым авторитетом в духовных практиках. Вот уже несколько лет как они находились в постоянной переписке. По совету Такуана Сохо Мусаши занялся каллиграфией и живописью в стиле суми-э,[55] стихосложением, резьбой по дереву и по металлу.

В последние два года Мусаши написал несколько картин. В его работах черной тушью на бумаге васи[56] под порывами ветра у подножия горы Фудзи облетала пышно цветущая сакура и трепетали тонкие стебли бамбука, оживали грациозно вышагивающие болотные цапли, реяли над морской гладью бакланы, летали сказочные драконы, радостно смеялся беспечный бог счастья и веселья Хотэй, караулил свою добычу, сидя на высохшей ветке, серый сорокопут, а дикие гуси вольно гуляли в тростнике.

Изменилось отношение к искусству и самого Миямото Мусаши, ранее считавшего живопись привилегией избранных. Теперь он говорил, что Путь воина есть обоюдное слияние Путей кисти и меча. Каждый, стремящийся к постижению истинного Пути, должен достичь достаточных высот на обоих поприщах. Неважно, что человек не имеет естественных талантов в этих областях, — неустанно упражняясь, он сможет приобрести необходимые навыки… Тренируйся тщательнее! — стало девизом его жизни, чем бы он ни занимался.

Такуан Сохо, восхищенный живописными работами своего друга, написал рекомендательное письмо самому сёгуну Токугаве Иэмицу, тонкому ценителю и знатоку изобразительного искусства, и тот, через Такуана, пригласил Мусаши в столицу, чтобы написать для сёгуна восход солнца над замком Эдо. И вот, месяц назад, взяв в ученики беспризорного сироту Йори, чьи родители погибли во время феодальных междоусобиц, Мусаши отправился в столицу. Здесь, в Бакуротё, они отдохнут пару дней и приведут себя в порядок после долгого пути, а затем уже отправятся во дворец к Иэмицу.

Молоденькая служанка принесла два распаренных полотенца на бамбуковой подложке. Присев на корточки в коридоре, она, прикрыв лицо от смущения широким рукавом кимоно, тихим голосом спросила разрешения побеспокоить гостей, затем отодвинула в сторону дверь ровно на столько, чтобы поставить бамбуковый поднос с полотенцами, поклонилась, задвинула дверь и быстро ушла.

Гости с наслаждением умылись, обтерев лицо и руки, смыв с себя дорожную пыль. Тут и лапша с овощами подоспели. Та же служанка, повторив ритуал, принесла две двойных порции еще дымящейся гречневой лапши соба в черной лакированной коробке, горшочек с тушеными овощами, миску с маринованной редькой дайкон и две чашки.

— Ешь, Йори, ешь, — задумчиво кивнул самурай, не двигаясь с места. — День был долгим, дорога длинной, а ты голоден.

— А вы, учитель? — спросил мальчуган, бойко накладывая лапшу из лакированной