Читать книгу - "Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед"

выходных перед Днем поминовения в театре «Божество» на Бродвее шел мюзикл «Денди Джонни» с Блейком Хидли и Патрисией де Хаммонд. Критики изготовились разнести его в пух и прах, и все же. Действие и диалоги настолько изобиловали экивоками, настолько смутными были смысл и цель постановки, вызывающей то досаду, то скуку, что никто не мог решить, о чем все-таки пьеса, поняли ли ее, не говоря уж о том, понравилась ли она. Это вообще трагедия или фарс? Столь верное отражение бытия казалось неоспоримым. Каждый вечер при полном зале на сцене разворачивалась пантомима современной жизни. Показы прекратились, когда Блейк Хидли заработал межпозвоночную грыжу; его дублер подавал текст вяло, и чары спектакля рассеялись. Больше его не ставили, не считая той авангардной версии в Буэнос-Айресе, но ее прервали во время первого же антракта (поджог). Ее автор перебрался в Лос-Анджелес и прославился как сценарист телевестернов. Дневной спектакль заканчивался всегда в три часа сорок две минуты пополудни, и сотни растерянных знатоков театра высыпали на Сорок вторую улицу, и без того запруженную народом.

Триста шестой маршрут Саут ферри, курсировавший на линии ИРТ между станциями «Саут-ферри» и «Ван Кортленд-242 улица» протяженностью четырнадцать миль, должен был прибыть на станцию «Пятидесятая улица» в три часа тридцать шесть минут пополудни, но задержался: дежурный сообщил, что по путям на Геральд-сквер кто-то плетется. Расследование выяснило, что на рельсы забрел енот. Такое порой бывает, свернул не туда. Поезд со скрежетом затормозил на «Пятидесятой улице» в три сорок пять, с опозданием на девять минут. Выход со станции на Сорок девятую улицу был удобный и популярный. Поезд собирает разные типы людей, станция освобождает их из плена. Мужчины и женщины выходили из вагонов, толкали турникеты и поднимались по лестнице, чтобы влиться в безумный поток Бродвея.

Карни бежал, пользуясь этим течением. Бежал так, будто Фредди стащил комиксы со стойки в магазинчике Мейсона и сам старина Мейсон гнался за ними с мачете по Ленокс; бежал так, будто они с двоюродным братом бросили пригоршню петард в алюминиевые мусорные баки у дома № 134 на Западной Сто двадцать девятой и переполошили всю округу. Бежал как мальчишка, уверенный в том, что весь взрослый мир со всей его взрослой силой излупцует его до беспамятства. Были машины и люди. Он танцевал, бросался, летел, вилял меж дурно одетых торговцев и прихрамывающих матрон, пролезал среди плетущихся простаков и стремительных умников, точно кусок целлулоида меж катушек гигантского кинопроектора, утраченная пленка фильма категории «Б».

От Эда Бенча и мистера Ллойда он оторвался за два квартала — в конце концов, он-то не бог скорости — и пробежал еще десять, пускай и не так быстро, где-то сбивался на шаг, подрастерял форму. Очередную часть Линкольн-центра достроили, и южный вход на станцию «Шестьдесят шестая улица» вновь заработал.

Вот так он лишился колье. Да, даже если в твоей голове роятся безумные мысли, рядом с тобой в вагоне метро будут сидеть люди, как будто ты нормальный. В поезде Карни чувствовал себя в безопасности — до самого Гарлема, пока не добрался до магазина и не увидел Перчика.

* * *

Перчик в последнее время был сам не свой. Возможно, отчасти из-за того, что во время ограбления Бентона его пырнули ножом в живот. А ведь так хорошо начиналось. Заурядный налет, автоприцеп с пальто, сонный воскресный вечер. На дело его позвал Дутси Белл. В прежние времена Дутси Белл был налетчик первого сорта. Проворный, его угрожающий голос держал в узде фраеров. Но потом присел на иглу и лечился исключительно Библией. Нет, немного Иисуса некоторым не помешает, но тот, кто вещает: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» — паршивый подельник в гоп-стопе. Дутси уверил Перчика, будто связал водителя. Перо вошло глубоко.

Неделя в больнице, в отделении все еле ползают. Народ поступает, выписывается. На следующий день после того, как Перчик вернулся в квартиру на Сто сорок четвертой, там вышел из строя бойлер. Хозяин неделю кормил его обещаниями, пока Перчик не пригрозил ему. Непростая пора, в которую осознаешь: ты устроил жизнь таким образом, что ни у кого на тебя ничего нет, но это значит, что и для тебя тоже ни у кого ничего нет — ни помощи, ни доброго слова. У Перчика появилась уйма времени поразмыслить об этом, и он заключил, что не стал бы ничего менять в том, как жил, но вообще-то впредь он вправе изменить свою жизнь, если считает нужным.

Брюхо донимало его сильнее, чем он готов был признать. Он не мог работать. Первое дельце, которое ему перепало, — ограбление кассы стеклозавода в Нью-Брансуике, там лежала зарплата рабочих. Подельником Кэл Джеймс, у его подружки на этом заводе работал двоюродный брат и знал, когда и чего. После получаса в дозоре возле завода — выяснить график охранников — Перчика так скрутило, что он вырубился в машине. Каким-то чудом вернулся в Нью-Йорк и неделю провалялся в кровати. Извини, Кэл. После этого Перчик уже ни на что не подписывался. Внутренний голос твердил: «Ты уверен, что тебе это нужно?» Этот голос здравого смысла не раз спасал его шкуру. Перчик ничего не мог с собой поделать.

Он подолгу сидел в «Донеголе». Раньше, бывало, зайдешь, а там приятные всё люди или как минимум подельники — словом, что-то общее у них было. Теперь непонятно, куда все подевались. Кто в тюрьме, кто в могиле, это ясно, но кроме того? Отошедшим от дел пожилым медвежатникам, жуликам и грабителям пенсию не дают. Обводя взглядом бар, Перчик понимал, что здесь сплошь бывшие урки — слишком старые, чтобы дальше играть в эти игры, после десяти лет в тюряге башка не варит, а может, такие невезучие, что никто не хочет иметь с ними дело. Все эти ребята, и с ними он. Вот почему он так обрадовался в тот день, когда в бар зашел Карни. Порой в его чертах мелькало что-то от Большого Майка, в том, как он смотрел, как хмурил лоб, — точно к Перчику вернулся старый друг.

Как-то вечером они сидели в «Донеголе», Перчик и Майк, и Перчик делился с ним мыслями о природе вселенной.

— Знаешь, в чем твоя беда? — спросил Майк.

— Нет, скажи мне, — ответил Перчик.

— Ты никого не любишь, — произнес Майк.

Я много кого люблю, ответил Перчик, я просто людей не люблю. Он любил Большого Майка. Но сходство между отцом и сыном моментально рассеивалось, едва торговец мебелью открывал пасть, — и все равно было приятно хоть мельком взглянуть на старого друга. Перчик согласится поработать на Карни, даже если тот не примет