Читать книгу - "Акушер-ХА! Байки - Татьяна Соломатина"

– Папочка, я не хочу в большой город!

– И это правильно. Сейчас не хочешь. Потому что все желания приходят своевременно.

– А Желябужская?

– Желябужская уже не хочет в большой город. А ты ещё. Это и называется своевременностью.

– Нет, я про то, что Желябужская тоже нырнёт? А няня моя когда нырнёт?

– Мэри, конечно, все нырнут, когда захотят. Своевременно. Не надо об этом думать. Надо просто жить. Парить. Пить сок. Есть манную кашу.

– Терпеть не люблю манную кашу!

– Терпеть манную кашу не надо. Её надо есть. Пока она тёплая. То есть…

– Своевременно? – Маша была очень сообразительной девочкой. И настоящей папиной дочкой. Все настоящие папины дочки – пять им или семьдесят пять – всегда соглашаются с папами, даже если не совсем понимают, о чём папы говорят. – А Васька, папочка, а Васька? Тоже нырнёт-уснёт, когда захочет или когда его столкнут? – вернулась она к тревожащей её теме.

– Его уже сталкивали, и он вынырнул. Так что, уверен – Васька нырнёт, когда захочет.

– Нянька мне говорила, что коты не умеют плавать.

– Дура она, прости господи. Коты умеют плавать. Они даже рыбу умеют ловить.

– Папа, а слово «дура» говорить нельзя. Оно оскорбительное. Мне Желябужская сказала.

– Говорить нельзя, а знать надо.

– Папочка, а всем людям снятся сны?

– Всем, деткам.

– А котам?

– Я не знаю, детка.

– Папочка, а почему у меня братья и сёстры все такие старые…

– У тебя и папа старый!

– Нет. Ты не старый. Ты – красивый! И я тебя очень люблю! Я тебя так люблю, что если тебя кто-то обидит, я его…

– Мэри, а пошли пускать кораблики! – перебил её Вася. Он очень не хотел хоть когда-нибудь услышать от своей дочери это слово… Хотя, конечно, маленькая девочка наверняка хотела сказать: «стукну», или «накажу», или «проучу». Но мало ли… Не надо. Лучше не надо. Пока не надо… А что потом? Какая разница. Не надо об этом думать. Это несвоевременно.

И они пошли пускать кораблики. И пускали кораблики до самого завтрака.

После завтрака Маша поручалась заботам няни. А Василий Илларионович Остерман отправлялся к себе в кабинет работать. Он писал монографию по послеродовому психозу. В последние годы он изучил колоссальное количество историй болезни и прочёл всю русско– и англоязычную литературу по этому вопросу.

– Конечно, Васька, это не самая актуальная акушерская патология. Но её всё больше. А мы всё невнимательнее даже к своим близким, не то что уж к пациенткам. Да и лучше меня это никто не опишет, – обращался он к хромому коту, привычно устроившемуся на письменном столе, – ты не находишь?

И Васька в ответ понимающе мурлыкал. Что-то очень похожее на: «Конечно, Вася!»

– А, ну тебя! Только бы издеваться над стариком! Я потом роман напишу. О любви, Египте и кошках. И назову его: «Бэзил». Ты как?

Васька равнодушно отворачивался и засыпал.

К человеческой любви он, как и любой другой кот, относился совершенно спокойно. Можно даже сказать: равнодушно. Если не с презрением. Жалкие человеческие попытки любить похожи на быстро протухающую под жарким солнцем рыбу. Человеческая любовь – в смысле, любовь человека к человеку – по определению конечна. Другое дело – звери и боги…