Читать книгу - "Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин"

— Ты знаешь, Дим, похоже, что такая же ситуация по всей стране, а не только у вас на Тамбовщине. Вон Троц из четвертого отряда — наш новый коллега-клавишник: я тоже его дело сейчас изучаю. Так вот, он получил пять лет за то, что пострелял из пистолета своего друга и бывшего одноклассника. Тот приехал к нему в гости в Воскресенск[91], они крепко выпили и пошли спать. Наутро Троц проснулся, вынул из кобуры макаров[92] друга — тот работал охранником и имел право на ношение боевого оружия — и начал палить по бутылкам во дворе. Приехали менты и забрали обоих в отделение. Так вот дружок детства, чтобы не лишиться лицензии, а заодно — и работы, написал заяву на гостеприимного одноклассника, что тот, мол, украл у него пистолет и начал стрелять без разрешения. Мусора не дураки: решили, что раз кража из жилого помещения, то это часть третья статьи158, а это уже раскрываемость квартирной кражи — а значит, и палка[93] весомей, и награда солидней. Вот и заехал Троц на пять лет за то, что в своем дворе решил пострелять из пистолета, взятого в своем же доме у друга, который свое спокойствие и репутацию поменял на сломанную жизнь своего товарища. Прекрасный обменный курс! Я тебе честно скажу: если бы мне эту историю кто-нибудь рассказал, я бы в жизни не поверил, но тут я все собственными глазами прочитал в приговоре суда. Куда мы катимся?

— Согласен с тобой. Систему победить невозможно! И даже бороться с ней бесперспективно и слишком накладно выходит, — с грустью констатировал Дима.

— Да, но ее можно и нужно менять. Если отменить палочную систему в полиции, им не надо будет гнаться за выполнением плана и сажать всех подряд, лишь бы получить премию и медальку. Если судей выбирать, а не назначать, может быть, тогда они начнут сами приговоры писать, а не тупо копировать то, что им принес следователь, включат голову, попробуют обратить внимание на факты, а не на безосновательные обвинения. И самое главное: пока не начнут отпускать под залог или применять другие меры, не связанные с лишением свободы, ментам будет сложнее выбивать признательные показания: придется поработать и поискать настоящих преступников, а не сажать первых попавшихся дурачков и вешать на них все нераскрытые преступления в отделе.

— Ты думаешь, это реально?

— Теоретически да, а практически это подвергнет всю систему непереносимому шоковому воздействию, после которого наши места в колониях должны будут занять обладатели люксовых автомобилей в погонах силовых ведомств. А вот для них шконок может и не хватить! — пошутил Гриша, и они рассмеялись.

— Тебе нравится препарировать людские пороки и копаться в грязи уголовных душ? — спросил Иван Балабошин, подключившийся к их разговору.

— Не нравится и не хочется, — не задумываясь ответил Гриша. — Но оставлять все это без внимания, без огласки, без привлечения общественности, забыть или закопать в себе я не могу. Суды, следственные органы и исполнительная система частенько несправедливы, подлы и жестоки в современной России. Они трактуют законы на свой лад и в свою пользу, и я не могу не рассказывать об этом. На своем примере, на примере других людей, которых я повстречал за этот недолгий тюремный срок, я хочу донести до слышащих и показать видящим, что надо что-то менять, что рано или поздно этот гнойник прорвется, и тогда мало никому не покажется. Да, многие реальные преступники кричат о своей невиновности и выдумывают красивые истории, чтобы изобличить себя, избежать наказания или, того хуже, оболгать и очернить других, но я говорю только о тех делах, которые я читал лично, сравнивая написанное с рассказами осужденных. Верить не хотелось и не всегда получалось, но бумаги с печатями судов и подписями прокуроров заставляли ужаснуться, удивиться, а иногда даже порадоваться за себя, что я еще так легко отделался и мне повезло по сравнению с другими.

Несмотря на то, что семерка была самым настоящим красным лагерем, здесь не гнушались играть на интерес как в настольные игры, так и в карточные. Естественно, время от времени появлялись проигравшие, неспособные погасить долг. Так, например, в девятом пресс-отряде проигрался некий Роман — на тысячу триста рублей. Он сперва обещал вернуть должок, но потом, ссылаясь на тяжелые жизненные обстоятельства, отказался, заявив, что пойдет на вахту и всех сдаст с потрохами, а сам закроется на БМ. От него временно отстали, но через месяц, когда он окончательно расслабился, отрезали указательный палец и треть безымянного, согласно его карточному долгу. Администрация списала этот инцидент на производственную травму при несоблюдении Романом техники безопасности при работе с болгаркой[94]. С Юрком из четвертого барака обошлись намного лояльнее: сначала сильно избили за задержку по платежу, а потом назначили шнырем, и теперь он стирает носки и трусы для активистов.

Из телефонных разговоров с Переверзевым Гриша каждый раз узнавал, что на трешке тоже было нескучно. Яковлев, он же Матрешка, избил дужкой от кровати подвопросника за отказ выполнять его, дневального, распоряжения. Тот решил, что это несправедливо, и в отместку облил его мочой из бутылки, что приравнивалось к автоматическому получению статуса обиженного. Сперва Яковлева поставили под вопрос блатные, но тут же подключились опера, на которых так продуктивно работал Матрешка, и вопрос был быстро снят. Положенец объявил свое решение — оставить при людской массе. До сведения вех было доведено, что в бутылке вместо мочи была желтая газировка, хотя, как шутили потом свидетели произошедшего, почему-то газировка явно пахла ссаками. Сам Переверзев жаловался, что у него за месяц ушли при шмонах два мобильника, и еще он умудрился схлопотать выговор за внешний вид. Ждет поощрения и сразу собирается подавать снова на перережим в колонию-поселение.

Девятнадцатого мая освободился по звонку Леха Кочетов, он же Длинный — соотрядник Гриши как по тройке, так и по семерке. Он отсидел пять лет и один месяц за угоны автомобилей и еще получил по решению местного суда три года надзора как злостный нарушитель дисциплины. Заехал он на зону в семнадцать лет, а выходит, когда ему уже двадцать два. Он, как и многие неопытные сидельцы, в надежде на более мягкие условия содержания и возможность поскорее освободиться прошел процедуру перережима с общего на поселок. Приехав туда и прочувствовав всю прелесть тяжелого физического труда, порой невыносимого для изнеженных городских жителей, он решил вернуться обратно на тройку, но сделать это можно было, только попав в штрафной изолятор за отказ от