Читать книгу - "Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов"

бы продолжая с полукилометровой высоты взирать на нас, бренных и суетных.

Тем временем подошёл к концу очередной учебный год, и на Симеон вернулось воронцовское любимое чадо — Катерина-Корделия, и вся сначала сафарийская, а потом и симеонская жизнь вдруг пошла по новому сценарию.

Вернулась не одна. Помимо компаньонки Катерину сопровождал великовозрастный, весь заросший волосами бойфренд и десятилетний беспризорник, прибившийся к их компании в Домодедовском аэропорту. Как они его везли без документов — это вообще отдельная история. Впрочем, беспризорник вызывал любопытство меньше всего — к их периодическому появлению и усыновлению в Сафари все уже успели привыкнуть. То, что приёмной матери самой только восемнадцать лет, тоже никого не смущало: ведь не кто-нибудь, а воронцовская дочка, значит, знает, что делает. Зато тридцатилетний бойфренд поверг всех галерников в крайнее смущение. Основой сафарийского уклада изначально было то, что командоры себя вели как люди, сделанные из другого теста, и вдруг такой дешёвый, на уровне заводского общежития, любовный мезальянс.

Грозные зграйские очи немедленно сфокусировались на компаньонке: как она такое допустила? Но та была почти не виновата. Оставшись на полчаса без присмотра, Катерина просто осуществила свою мечту: познакомилась на улице с рядовым московским парнем, который даже не был студентом, узнала, как его зовут, и поняла, что имя Родион Первый звучит для будущего симеонского монарха совсем неплохо.

Словосочетание «новые русские» уже было в ходу, и волосатый Родька принял свою уличную знакомую за дочку одного из них, великодушно позволив любить себя, как ей заблагорассудится. Полагал, что полностью контролирует ситуацию. Ничего не ведал о наказе, некогда данном Отцом Павлом дочери, насчёт совмещения власти и личной жизни:

— Сафари — это твоя любимая кошка, которая всегда должна спать на подушке между тобой и кем-то ещё.

То есть суп и мухи, будь ласка, всегда отдельно. Поэтому её нимало не смутило, что Родька оказался убеждённым пижоном и бездельником.

— Ну что ж, — решила она, — сам сузил себя до функций ночного мужа, так тому и быть.

Единственной неясностью для Катерины было, как именно ей следует справлять свою свадьбу. Но стоило ей лишь пару дней походить по Сафари, зайти в пару кафе, дружески кивнуть десятку знакомых, и — пожалуйста, ты уже знаешь, чего от тебя ждут и как тебе следует поступить, причём первое со вторым вовсе не обязаны совпадать.

В общем, через два дня Катерина со своим Волосатиком подали заявление в сельсовет Лазурного, и ещё через неделю их там благополучно расписали, и Екатерина Воронцова превратилась в Екатерину Матукову.

Весь Симеон замер, понимая, что подобная фронда в первом сафарийском доме должна и будет иметь самые важные последствия. Ждали проявления воронцовского гнева, а дождались его со стороны Катерины-Корделии. Молодой муж при регистрации отпустил при свидетелях в адрес жены глупую шутку — и свою первую брачную ночь провёл в лучшем застенке моей гауптвахты.

— Если дочка себе такое позволяет, то что же позволит себе отец? — спрашивали друг у друга изумлённые симеонцы.

У Отца Павла с юмором всегда был полный порядок, поэтому он явился к Родьке в изолятор со своим свадебным подарком — ключами от трёхкомнатной симеонской квартиры, при этом отнюдь не отменив принудительного заключения зятя. Сама свадьба тоже вышла весьма своеобразной. Павел с Жаннет ждали свадебный кортеж у себя в «Горном Робинзоне», но когда выяснилось, что Родька уже в застенке, то они отказались принимать дочь, просто выставив за ворота шале все напитки и приготовленные блюда. И свою свадьбу Катерина отмечала лишь в компании двадцати однокашников на одном из туристических кострищ.

Такое начало семейной жизни могло обескуражить любую другую девушку, но только не Катерину.

— Полный нормалёк! — смеясь, говорила она на свадебном пикнике. — Наоборот, я бы очень удивилась, если бы родичи приняли меня без мужа.

— А раз знала, то зачем посадила его? — спрашивала одна из бывших подружек.

— Я же ему русским языком говорила, что здесь не Москва, что если написано «Без галстука не входить», то и не войдёшь, а он не верил.

— Не каждый муж простит такое обращение, — сомневалась подружка.

— Ну два раза побьёт, один раз за волосы оттаскает, зато потом любовь ещё лучше будет, — невозмутимо отвечала юная фурия.

Как следует оглядевшись вокруг, она перевелась из стационара московского элитного института на заочное отделение Владивостокского политеха и, засучив рукава, энергично взялась за управленческие дела. Смена фамилии вызывала щекотливые вопросы, поэтому госпожа Матукова, ничуть не смущаясь, настояла на официальном отречении от командорской короны в пользу Дрюни, одновременно приступив к созданию отдельного матуковского командорства.

Что заставило благополучнейшую сеньору поступить именно таким образом — я имею в виду, конечно, не женитьбу, а выбор пятого командорства? В силу своих полицейских функций мне было известно о письменных и устных переговорах, которые полгода вели с ней наши фундаменталисты, желающие на кривой козе отвоевать таким образом своё место под солнцем. Возможно, был азарт «ну я вам самим же и устрою», возможно, хотелось стать сафарийской королевой на полном основании, без отцовского кураторства, возможно, женской интуицией уловила некоторую пробуксовку всего сафарийского проекта и захотела внести в него свежую струю, не исключаю и прямую отцовскую рекомендацию, мол:

— Мне возвращаться к рулю зазорно, а тебе разворошить это болото в самый раз.

Даже представить страшно, что бы было, если бы из её затеи, как из трёх прежних подобных авантюр, вышел пшик. Сафарийское хозяйство, может быть, и устояло бы, зато напрочь была бы подорвана вся командорская система, не терпящая посредственных и неудачливых начальников.

Отец Павел с его идеализацией монгольской орды говорил по этому поводу так:

— Не могли десятки тысяч всадников десятилетиями не сходить с седла только ради желания пограбить. Для обогащения достаточно было притормозить в Китае или Персии и методично их повытрясти. Годами же подвергаться походным лишениям и опасностям можно только ради большой путеводной идеи, которая легко угадывается в самом отличии орды от окружающих армий. Наверняка каждый монгол если не произносил, то чувствовал определённое внутреннее повеление: все эти цивилизации окончательно прогнили, сражаются за унылый домашний очаг и миску дешёвой похлёбки, так покажем им, что всё это ровно ничего не стоит, уничтожим вонючих обывателей и установим по всему миру братство самоотверженных багатуров, которые за вольность и товарища готовы всегда в огонь и воду. Точно так же и моральная основа сафарийской идеи не в своей замкнутости, а в энергичном наступательном воздействии на окружающий мир. Раз ты чувствуешь в себе правду, то должен её нести другим, а если не несёшь, то, значит,