Читать книгу - ""Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 - Леонардо Падура"

какие мысли роятся под белокурыми волосами мнимого русского, которые мотались туда-сюда вместе с непрерывными движениями головы.

— Пошли, Маноло. Увидимся позже, Орландо, и спасибо, что произвели меня в генералы.

Бола де Ниеве решился спеть «Жизнь в розовом цвете» на французском, и у него получалось не хуже, чем у Эдит Пиаф. Здорово, мысленно восхитился Конде и постарался сосредоточиться. Тесные комнатки для допросов вызывают у подозреваемых ощущение, будто они уже в тюрьме, что весьма способствует получению признательных показаний. По сути, это и есть своего рода преддверие тюрьмы и суда, где ощущение того, что ты накрепко заперт, способствует откровениям. Чувство беззащитности давит на душу тяжелым грузом. Когда покидаешь холодную и давящую атмосферу кабинета, кажется, что возвращаешься к жизни. Но если полицейский возникает рядом в повседневной действительности, это рушит какие-то основы: рождается страх, неуверенность, желание скрыть от окружающих такой контакт. Иногда происходит взрыв, тут-то и выскакивает на поверхность то, чего ты так долго добивался. Ла-рала-ра-ла, пел Бола де Ниеве. Конде решил еще раз встретиться с директором на его территории, в Пре. Во время допроса Ландо у него возникла неожиданная мысль, пока еще довольно туманная. Конде предложил Маноло завтра же съездить в школу и побеседовать с директором.

Как хорошо встречать утро понедельника — спокойное и доброе — вне стен управления полиции. Ветер объявил перемирие, и совсем летнее солнце бросало сверкающие блики на городские улицы. Конде нашел по радиоприемнику в автомобиле передачу о творчестве Болы де Ниеве и сосредоточил все внимание на звуках фортепьяно и голосе певца, который стал той песней, которую пел, «Ничего прекрасней»: «И… жасмины в волосах, и розы на щеках…» Лейтенанту припомнился неожиданный финал вчерашнего свидания с Кариной, ощущение беспомощности, когда у него не хватило слов, чтобы удержать ее. Одетая Карина прощалась с ним в дверях, а он бессильно стоял и был похож вовсе не на мифологического героя, а на капризного ребенка, готового затопать ногами от обиды. Ну почему она уходит? Эта женщина сперва отдается ему безраздельно, а затем непонятно почему устанавливает дистанцию, отдаляется. Конде с самого начала намеревался о многом спросить Карину, лучше узнать ее и понять, но между его собственными наболевшими душеизлияниями и вспышками страсти, пожирающими их обоих, едва оставалось время перевести дух, перезарядить обоймы и выпить кофе. Машина проехала совсем недалеко от клиники, где лежал Хоррин, и теперь поднималась по проспекту Санта-Каталина, обсаженному фламбойянами, а еще здесь роились воспоминания о веселых вечеринках, кинотеатрах и разного рода романтических открытиях — жизни в розовом цвете, все более далекой в памяти и во времени, времени, которое давно и безвозвратно утеряно, как и невинность. Бола де Ниеве пел Drume, negrito,[224] и Конде подумал: как это у него получается? Голос больше напоминал мелодичный шепот, он опускался в такой низкий диапазон, которого исполнители обычно избегают из-за пролегающей в нем опасной грани между пением и бесцветным шуршанием. Фламбойяны Санта-Каталины устояли под упрямым натиском ветра, и покрасневшие кроны готовы были бросить вызов любому живописцу. Жизнь за стенами полицейского управления иногда могла казаться нормальной — почти что жизнью в розовом цвете.

Маноло припарковал машину у торца школы, выключил радио, от души зевнул, отчего весь его костлявый каркас судорожно передернуло, потом спросил:

— Так в чем все-таки дело?

— Директор сказал нам не все, что знает.

— Никто никогда не скажет тебе все, что знает, Конде.

— Но это особый случай, Маноло. Все врут, будто сговорились, то ли себя выгораживают, то ли еще кого-то, а может, привыкли врать или им это нравится. Но директору определенно известно что-то важное, и нам необходимо заставить его выложить всю правду.

— Значит, думаешь, все-таки он?

— Не знаю, ничего не знаю. Нет, не думаю, вряд ли…

— Тогда кто же?

Конде посмотрел на монументальное здание школы и засомневался: не потому ли он решил встретиться с директором Пре, что, как преступник-рецидивист, захотел вернуться на место своих самых памятных злодеяний?

— В этой истории есть кто-то третий, Маноло, голову даю на отсечение. Первый, Пупи, хоть и по уши в дерьме, но вряд ли способен на убийство, он парень тертый и не стал бы поступать так с женщиной, все слабости которой были ему прекрасно известны. Кроме того, он всегда знал, как добиться от нее всего, чего хотел. У второго, директора, даже есть убедительный повод: он влюблен и мог приревновать ее. Но у него твердое алиби, практически невозможно допустить, чтобы он успел добраться до дома Лисетты в одиннадцать вечера, избить ее и прикончить. Предположим, есть третий мужчина. Он убил Лисетту и наверняка участвовал в состоявшейся там вечеринке. Я по-прежнему не исключаю, что это Ландо, хотя в квартире не обнаружено отпечатков его пальцев. Дело, как мне представляется, было так: гости разошлись, третий мужчина задержался в квартире, Лисетта чем-то не угодила ему или не захотела поделиться и он ее убил. Об изнасиловании или ограблении речь не идет, поскольку не случилось ни того, ни другого, и даже есть вероятность, что последним переспал с ней вовсе не ее убийца. Что ценного для него могла иметь Лисетта? Наркотики? Информацию?

— Информация! — подхватил Маноло. Глаза его азартно сверкнули.

— Допустим. Но какая информация? О наркотиках?

— Нет, не думаю, что о наркотиках. Паинькой она, конечно, не была, но вряд ли дошла до того, Что участвовала в делах Ландо. Она отлично понимала, где та граница, которую переступать никак нельзя.

— Но учти, что Каридад Дельгадо живет в трех кварталах от дома Ландо.

— Думаешь, они были знакомы?

— Если честно, не уверен. Но все же что могла знать Лисетта?

— Компромат?

— Тогда это должен быть убойный компромат, тебе не кажется?

Маноло согласно кивнул и глянул в сторону здания школы:

— И как сюда вписывается директор?

— Просто… или с трудом, не знаю. Но сдается мне, что ему известна личность того, третьего.

— Послушай, Конде, на днях показывали фильм Орсона Уэллса, так там была точно такая же ситуация…

— Ушам своим не верю, ты посмотрел фильм? Глядишь, наступит день, и ты мне скажешь, что прочитал книгу.

— Сегодня я могу угостить вас чаем, — объявил директор и приглашающим жестом указал на Диван во всю стену его кабинета.

— Нет, спасибо, — отказался Конде.

— Я тоже не буду, — поддержал его Маноло.

Директор как бы огорченно повел головой и, подкатив свое кресло на колесиках, расположился напротив полицейских с таким видом, будто готовился к долгому разговору. Конде подумал, что опять неудачно выбрал место.

— Ну как, уже разузнали что-нибудь?