Читать книгу - "Казанский мститель - Евгений Евгеньевич Сухов"

— Кажется, да, — не сразу ответил Гриша.

— Мне не надо: «кажется». Мне нужно: «да», — резко и жестко изрек судебный следователь, не оставив собеседнику ни возможности возразить, ни возможности отступить. И получил единственно устраивающий его ответ:

— Да…

* * *

Гирша Гиршфельд только что в конспиративных целях сменил очередную квартиру и теперь обустраивался в новой, что находилась на сугубо мещанской улице города, зовущейся Третьей Горой. С переездом ему помогали несколько его доверенных приспешников по партии социалистов-революционеров, в том числе и лучший пропагандист партии Феликс Глухих. Когда подошел Гриша Резниковский, все вещи в новую квартиру уже перетащили и теперь сидели в единственной комнате кружком и пили сладкий чай с пряниками.

— Ты припозднился чего-то, — с легкой укоризной посмотрел на Резниковского Гирша Гиршфельд.

— У меня гость был… незваный, — пробурчал Григорий. — И спровадить его было не так-то просто.

— И кто же это был? — поинтересовался Гиршфельд.

— Некто Иван Федорович Воловцов, — ответил Гриша. — Судебный следователь из Москвы.

— Что ему от тебя снова понадобилось? — поднял брови Гиршфельд. — Ведь он тебя уже допрашивал.

— Допрашивал, — кивнул Гриша Резниковский. — Теперь вот снова пришел допрашивать… — Он криво усмехнулся. — Говорит, дело прежнее о вымогательстве трех тысяч будет испрашивать из архива и снова открывать… Если он до всего докопается, — тут Гриша чуть помолчал, после чего закончил фразу: — То и мне, да и отцу крепко не поздоровится. Он же здешним генералам да прокурорам никому не подчиняется. И бумага у него с самыми широкими полномочиями от самого генерал-прокурора…

Сказав это, Гриша опустил голову. Смотреть на него было невыносимо больно. Возможно, в нем погибал крупнейший мастер сцены, второй заслуженный артист Императорских театров Владимир Николаевич Давыдов.

— Давайте, братцы, закругляться, — произнес Гирша Гиршфельд, попросив остаться Резниковского и Феликса Глухих.

— Ну что, рассказывай поподробнее, — приказал глава казанской эсеровской организации, когда остальные ушли.

— Ну а что тут рассказывать-то, — пожал плечами Гриша. — Подхожу сегодня к дому, а на лавочке у дома сидят «их высокоблагородие», — попытался вложить максимум язвительности и сарказма в последние слова Гриша Резниковский, и это у него хорошо получилось (драматический артист в нем точно погибал)… — Ногу на ногу сложили, меня, стало быть, дожидаются, — продолжил в насмешливом тоне социалист-революционер. — Увидел меня, поднялся… Подходит ко мне, напрашивается пройти в квартиру. Я его впускаю, а что еще делать? — развел руками Резниковский. — Он по-хозяйски садится за стол, усаживает меня против себя и начинает. Дескать, дело мое о вымогательстве денег у врача Вахмистрова с угрозами лишения жизни всей семьи в случае невыполнения моих требований он из архива изымает и заводит новое расследование ввиду вновь открывшихся обстоятельств. И если здесь, в Казани, дело это удалось замять, то в Москве этого сделать не получится, — поднял встревоженный взор на Гиршфельда Гриша Резниковский. — Причем дело мое будет на контроле у самого генерал-прокурора…

Резниковский шумно сглотнул и замолчал. Молчали и Гирша Гиршфедьд с Феликсом Глухих. Затем руководитель казанских эсеров в глубокой задумчивости посмотрел на Феликса и спросил:

— Ты с этим, Костиковым Борисом, связь держишь?

— Да. Каждый четверг с часу до двух пополудни он пьет кофей в кофейне Жаботинского, что на углу Рождественской улицы и Троицкого переулка, — ответил Глухих. — В этот день и в это время можно подойти к нему и обо всем договориться…

— Вот и договорись… насчет этого судебного следователя из Москвы, — глухо произнес Гиршфельд. — А ты, — он всем телом повернулся к Грише Резниковскому, — покажешь этого Воловцова тому, кто попросит это сделать. И ничего не бойся, — добавил Гирша Гиршфельд. — Не успеет твой этот Воловцов ничего против тебя предпринять. Времени у него на это уже не достанет…

Глава 28

Человек в драповом пальто с рукавом, набитым ватой

Узнать, где остановился судебный следователь Воловцов, не составило для Николая Трофимчука особого труда: это была гостиница промышленника и купца первой гильдии Павла Щетинкина, или, как она теперь называлась на иностранный манер Hotel de Kazan. Расположена она была на пересечении улиц Большой Проломной и Гостинодворской. Однако горожане по привычке называли ее «подворьем» или «нумерами». На первом этаже отеля имелся приличный ресторан, где можно было вкусно и сытно пообедать, нумер же Ивана Федоровича находился на втором. Впрочем, и сам Иван Федорович не делал из своего места проживания никакого секрета. Да и с какой стати государственному судебному чиновнику прятаться и скрываться в своей стране? И от кого, позвольте вас спросить? От преступного элемента? Коли так, то грош цена этому самому государственному чиновнику.

Осталось только увидеть этого коллежского советника Воловцова в лицо. Прознав, что судебный следователь в районе двух часов пополудни обедает в гостиничном ресторане, Николай Трофимчук вместе с Гришей Резниковским в пятницу, двадцать пятого марта, в половине второго заняли наблюдательную позицию за одним из столиков неподалеку от лестницы, ведущей на второй этаж. Сведения, раздобытые Николаем, оказались верны: где-то около двух часов с четвертью пополудни в ресторан спустился хорошо одетый человек в сюртучной тройке и лаковых ботинках.

— Вот он, господин Воловцов собственной персоной, — указал Николаю на судебного следователя по особо важным делам Григорий Резниковский и отвернулся в сторону. Возраст Воловцова навскидку было трудно определить: ему можно было дать и тридцать пять, и сорок пять лет. Седые волоски на висках говорили о том, что ему скорее сорок, нежели тридцать пять лет…

Трофимчук проводил господина в сюртучной тройке взглядом и поправил узел галстука, хотя надобности в этом никакой не имелось. И никто не обратил внимания на господина в теплом драповом пальто с меховым воротником и шапке-пирожке, только что вошедшего с улицы. Обе руки этот господин держал в карманах и во все глаза смотрел на Николая. И когда тот поправил свой галстук, тотчас перевел внимательный взгляд на человека в сюртучной тройке и лаковых ботинках. После чего вышел обратно на улицу, очевидно передумав обедать или вспомнив про какое-нибудь неотложное дело. И уж тем более никто не мог догадаться, что левый рукав пальто господина в шляпе-пирожке плотно набит до самого локтя ватой…

Немного задержавшись на лестнице, чтобы дать возможность — кому это было надо — хорошо себя разглядеть, человек в сюртучной тройке прошел в ресторан и занял свой столик у окна, что он всегда занимал с самого своего приезда в город и о чем метрдотель был с самого начала осведомлен. Человеком в сюртучной тройке и лаковых ботинках был судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов. Он знал и больше чувствовал,