Читать книгу - "Тайна силиконовой души - Анна Шехова"

– Я вызвала вам такси. Поедете в Шарабаново. Денег дам. Немного. У самой трат предвидится немерено. Ну, протопите там. Но это временный вариант. По экстренному сотовому держим связь. – И бросив колкий взгляд на Фиму: – Мобилы, надеюсь, выбросили?

Кантор утвердительно кивнул в ответ.

– Ну, вот пока так. Ты решил вопрос с попами?

– Да из-за них и застряли в Москве. – Ефим замысловато выругался. – Опасался за Стасика дерганого. Думал, честное слово – порешу. Может, и проще бы все было. – Кантор потер грудь в области сердца. – Так разнервничался – аж мотор сбои дает. В общем, отправил эту «сладкую парочку» на Родину, а сам вот спалился! – Жидяра откинулся в изнеможении на мягкую, удобную спинку стула в стиле а-ля ампир.

– Налить по пятьдесят граммов? Коньяк? Вискарь?

Арина подошла к резному буфету и достала бутылку Хеннесси.

– Ты же знаешь, я не пью и не курю. Здоровье – оно не покупается, – поучительно изрек приверженец здорового образа жизни душегуб-рецидивист Кантор.

– Дело хозяйское, – Арина плеснула коньяка в стакан и залпом выпила.

– Что с Гришей? Где он?! – подала голос решительно сопящая Варвара. Она с такой ненавистью посмотрела на соперницу, что та отвела взгляд. Поставив бутылку на место, Арина подошла к Варваре, глумливо уставилась на нее, сложив руки на груди, будто приготовившись к обороне:

– Трус и слизняк Репьев спасает свою седую, но безмозглую голову за границей. И меня в тоске ждет. У меня еще есть шанс спастись – один отходной путь, на крайний случай. Но вот вы?! Мой вам искренний добрый совет, – Арина то ли оскалилась, то ли улыбнулась. – Станьте бомжами. Как Сеня-динамик. А что? Это мысль. Перекантоваться полгодика в канализации. Ни проверки документов, ни особых расходов. Бомжу ведь ничего не надо. И от него никому ничего не надо. Прав твой обожаемый Гришенька – иголку в стоге сена проще найти, чем нищего. Станьте невидимками в загаженных тулупах. Самое безопасное дело. – Арина расхохоталась

– Ты сука детдомовская! Я убью тебя! – Варвара вскочила, примериваясь к глотке ненавистной мучительницы, но Фима, схватив сестру, осадил на стул.

– Для кого – сука, а для тебя, вошь, – Ариадна Павловна, – совершенно спокойно изрекла Арина, нависая над трясущейся Варварой, которую удерживал Ефим. – И пока я спасаю твою жирную задницу, ты будешь мне ноги мыть и воду пить. Образно выражаясь. Ясно тебе? Ну, все! Пора – такси подано, – Ариадна подошла к окну и слегка отодвинула занавеску. У дома притормозила серая машина. Через пару секунд раздалось тактичное бибиканье. Ариадна вынула стопку тысячных из заднего кармана джинсов, подошла к Кантору и аккуратно всунула купюры в нагрудный карман его льняной рубахи. Ефим будто и не заметил движения благодетельницы. Подхватив сестру со стула, процедил в сторону Арины:

– Ну, спасибо за все, беляночка. Только тебе ведь в первую очередь несподручно, чтобы нас обнаружили. Продавщицушка на тебе – тут уж ничего не попишешь. И идейное руководство…

– А ты о машине перевернутой помни. О матери Евгении. Не снятся монашки-то кровавые?

Ефим, едва сдерживаясь, чтобы не плюнуть на паркетный натертый пол, дернул за собой обмякшую Варвару, как куль. Копошение в холле, хлопанье дверей, гулкий маневр разворота машины, стихающий шелест шин по гравию…

Ариадна Павловна Врежко, при всем кураже и видимой непрошибаемости, была на грани отчаяния и истерики. Такую беспросветность она чувствовала только в детстве. В первый год жизни в интернате для умственно отсталых и психически больных детей. Безумные, уродливые, как на картинах Босха (когда она увидела впервые «Несение креста», уже в своей новой, «выстроенной» жизни, то в обморок упала на руки мужу-академику), дети изощренно издевались над новенькой: выдирали волосы, плевали, взяв в кольцо, привязывали к стулу и били подушками часа по полтора, сменяя друг друга, пока не надоедало или не приходила нянечка, раздавая тумаки направо и налево с воплем «звереныши говенные». Избавиться от ненавистного прозвища Крольчиха, которое стало проклятием для Арины, родившейся с «заячьей губой», девушка смогла в восемнадцать лет. Именно тогда она сделала первую пластическую операцию на лице. И изменила имя. И прокляла, вышвырнула, выжгла каленым железом из памяти ненавистное прошлое. Эти ночи без сна на вонючих матрасах, застеленных клеенками – в приюте не давали белья – все равно все было запи´сано больными детьми, пригорелая каша с поносным комбижиром, серые, будто картонные робы для гуляния, стриженные под горшок волосы. Арине еще повезло: ее, как одну из вменяемых, не привязывали к кровати. А беззлобных, но приставучих малышей-даунов привязывали, чтобы не мотались под ногами и не увечили себя: и они таращились круглыми глазищами на зеленые стены. Иногда беззвучно плакали. И незаметно, неизменно исчезали, не прожив и пары лет в этих каменно-линолеумных казематах. «От тоски мрут», – говорила старенькая нянечка, единственный человек, который не то чтобы любил, но хоть сострадал этому паноптикуму больных, обреченных существ. Другие няньки, врачи, учителя и директора, сменявшиеся с завидным постоянством, растворялись в этом адовом пространстве, превращаясь в безликую агрессивную приютскую массу.

Ненавистное воспоминание, вдруг нахлынувшее на Арину, она не могла почему-то, как обычно, вытеснить другими, триумфальными. Пять операций, превративших ее в фотомодельный идеал, круто изменили и жизнь, и нрав роковой красотки. Впрочем, нрав выковался раньше. Подростком Арина научилась сопротивляться, выживать, побеждать. Она умела драться, прыгать, метать предметы в цель. Для тренировок подчас использовались малыши, как Арина когда-то «проходившие» тут школу выживания. Она не жалела этих больных ублюдков, как не жалели и ее когда-то. Бывшая Крольчиха придумала себе потрясающую фамилию – Врежко. «Вреж ка ей!» – кричали у них в приюте «наблюдатели», когда затевалась драка между девочками. Девочки дрались как-то особенно изощренно и жестоко. И рослая, тренированная, а главное жестокая, Арина почти всегда выигрывала. И она врезала! Врезала всему миру с его волчьими законами: мужикам, которые все, как один, олицетворяли ее гадкого, так чудовищно испортившего им с матерью жизнь, отца. И бабам врезала – используя их, когда это было нужно.

А имя Ариадна она выбрала, впервые услышав его в случайном разговоре, в метро. Она ехала утром в медучилище, а рядом две тетки, притиснутые толпой к самой шее Арины (она всегда чуть возвышалась со своим ростом над толпой), обсуждали рождение внучки какой-то Машки. Тетки недоумевали на экзотическое имя, выбранное дочкой Машки, «с которым малышка только намучается». Тетки голосовали категорично за Лену. Ну, на худой конец, за Лизу. А все эти Ульяны, Ариадны и Таисии – блажь и глупость. Чуть позже Арина узнала легенду о путеводной нити, и у нее сомнений не осталось в том, что именно это имя, как ниточка, нет, веревка, канат, протянутый к спасению, вырвет ее из грязи, мрака, отщепенства. Только держись покрепче. И ведь не подвело, имя-то!

Но сегодня Арина чувствовала, что все в ее жизни меняется. Час «икс» пробьет-расколет жизнь на неравные части. В этот раз «врезающая» миру Ариадна или рухнет в тартарары, или взлетит наверх, еще выше прежнего – в другом пространстве, с иными спутниками. Но перспективы взлететь таяли с каждым часом. Нет, уже с каждой минутой. Сенька Динамик, а с ним и раритетный образ Спаса одиннадцатого века, новгородского письма, исчез. Арина, не в состоянии действовать сама (доверилась в кои-то веки тупоголовому Репьеву, и доигралась до уголовки!), хотела пустить по следу самого надежного, но и самого дорогого «пса» – когда-то он здорово помогал Арине с провозом антиквариата за рубеж. Да и кобель, надо признать, был первоклассный. Но кобель уже служил другой сучке. Посмеиваясь, он журчал в трубку: «Да нет, Ариш, у меня семья, дети. И вообще, спа-салон со спортивным клубом дают возможность жить вполне сносно. Во всяком случае, не якшаться больше со всяким сбродом». Арине пришлось безропотно проглотить «сброд». И это стало верным знаком, что она не владеет больше ситуацией. Да, давно уже все пошло прахом, медленно, год от года разрушительнее. С того момента, как она позволила себе довериться этому человеку, полюбившему ее. Какая позорная ошибка! Какое непростительное малодушие! Слабый, недальновидный, осточертевший своими слюнями на сахаре и собственническими претензиями, Григорий втянул ее в эту аферу с иконой, которая казалась выигрышным билетом, да что там, манной небесной, способной прокормить и их, и их детей. Да, именно это все решило. Хоть Ариадна и была «Вреж-ка!», но она была все-таки женщиной. Как ни запрещала себе ею быть. И мечты, что воплощались в тонких снах пухлощекими херувимчиками, этакими собирательными образами златокудрых младенцев, свидетельствовали: пора рожать. Пора рискнуть кого-то полюбить. Полюбить Ариадна могла только свое продолжение, свою плоть и кровь – ребенка. И Репьев вполне годился на роль отца. Теперь за эти никчемные надежды она вынуждена расплачиваться. В отчаянии метаться по трехэтажному особняку. Огромному, роскошному, сводящему с ума. Ариадна почти перестала спать: совсем недавно сюда повадился приходить призрак убитого мужа-акдемика. Хоть дом освящай! Тогда, десять лет назад, с этим стариком, впадающим в маразм, вечно угрожающим, один раз чуть не порезавшим розочкой от бутылки «Мартеля», не было никакого сладу. Пришлось решить вопрос кардинально, при помощи надежного клофелина. С клофелина когда-то все начиналось для двадцатилетней медсестрички, им же все и кончится скорее всего.