Читать книгу - "Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз"

толка. Ее утонченный фасон предполагал нераскрашенное дерево, лучше светлое, белое или розовое. К тому же с красками беда… Но воплотить родинку легко на плоскости, в изваянии же она станет прыщиком, бородавкой, прилипшей грязью – чем угодно, кроме завораживающей мушки. Вроде бы она и шутовской колпак, а с другой стороны, чем не царский венец? Уродись какая-нибудь круглолицая Манька с подобной отметиной – засмеют, а этой Прасковье, выходит, можно. В другом лице ее позволительно бы и вовсе упустить, но именно этот прекрасный нос без именно этой родинки станет безнадежно чужим, все опростится, запостнеет. Сия необычайная метка – центр притяжения восхищенных взглядов, словно звездочка или даже сама королева ночи луна, на что все без конца пялятся и от чего не устают. Все ее лицо тянется к ней одной, все части туда нацелены, как на вожделенную мишень. Без родинки изваяние обречено, а с родинкой невозможно. Получалось, надо красить. Нарисовать же ее – не то же самое, что вырезать, но тут опять подступала тягомотина с красками. Поехать бы уже в город и закупиться от души, однако своих денег еще не накоплено, у Зизи просить стыдно. Тем, что можно использовать в живописи – известняк, земля, сажа, – деревянное изваяние не покрыть. Нужны олифа, киноварь, сурик, олово и много-много времени. Это работы на год, притом что некрашеную скульптуру можно просто покрыть маслом, и высохнет та за неделю. Флоренций загодя решил, что оденет ее в простое платье, прическу сделает высокой, взгляд направит вбок и вниз, руку прижмет к груди. Еще не виданная Прасковья прочно заняла все помыслы, съев обратную дорогу.

После обеда оказалось совершенно нечего делать, Листратов не выдержал и решил нагрянуть с визитом к Захарию Митрофанычу.

Хозяина Беловольского он застал за увлекательным занятием: тот рубил дрова, закатав рукава холщовой крестьянской рубахи навыпуск. Плотные березовые чурбачки так и разлетались от молодчика-топора, обиженно звенели и щелкали погремушками. Мол, за что нам? Но рубщик не обращал внимания и собирал их на плаху по второму и по третьему разу. Дровишки клацали зубастой щепой, огрызались безобидными занозами, но в итоге все равно летели в поленницу и там жаловались друг дружке на несправедливость судьбы, даже не подозревая о скорой кончине в объятиях пламени. Завидев художника, Лихоцкий недовольно сощурился, но тут же вспомнил о приличиях, улыбнулся:

– Простите, амикус, за мой вид: я сегодня не ждал визитеров.

– Виноват, заявился попросту, без приглашения и без предупреждения. Но рад лицезреть вас в оном наряде! – Гость оглядывал крепкую фигуру Захария Митрофаныча, пляшущий в нетерпении топор в грубых пальцах, римский нос, мокрые от пота завитки. Изменив черному костюму, тот будто просветлел взглядом и лицом, которое теперь выглядело не таким уж безупречно красивым.

Молодая щекастая девка принесла кваса в корчаге, спросила, чего дорогой гость желает из закусок, зачастила пирожками, брынзой, раками, овсяным печеньем. Листратов вежливо отказался от ее глупого перечисления и перешел к насущному:

– Признаюсь как на духу: очень любопытно посмотреть на семейную галерею. Грешен: люблю все старинное. Вы не передумали, Захарий Митрофаныч?

– Ни в коей мере, амикус. Сами видите, я перелицовываю усадьбу, сам же вынужден ютиться в охотничьем домике, где ни замков, ни приличного убранства. Живу, так сказать, на походном сундуке. Впрочем, уже к осени будут готовы гостиная и две опочивальни. Мне же через неделю потребуется отбыть в столицу по денежным делам. Пока туда да сюда, приведутся в должный вид и прочие покои. После же мне нужно будет чем-либо их приукрасить. Семейные портретусы – самое оно. Я ведь намерен здесь обосноваться до старости.

Лихоцкий повел его за собой в полуразрушенный дом, многословно извиняясь за сопряженный с реновацией беспорядок. Им пришлось перелезать через дыры в стенах и карабкаться по скрипучим дощечкам, ежеминутно грозящим проломиться и познакомить с подвальными тайнами. Искомое помещение оказалось угловым. Собственно говоря, проще бы проникнуть в него через одно из окон, все равно они не закрываются, на петлях одни ставни, стекла давно разбиты и канули в небытие. Но очевидно, хозяин посчитал такой маршрут недостойным. Что ж… В комнату стащили весь мало-мальски пригодный для житья скарб: картины, книги и кое-какую мебель. Полотна стояли плотной грядкой, не меньше десятка, рядом с ними высился превосходный ореховый комод с резными дверцами, два массивных стула с львиными головами вместо ручек, объемный сундук с коваными скобами. Северные проемы закрывали косо поставленные кабинетные шкапы – два коронованных брата-близнеца из времен предпоследнего Людовика. На их резных лицах изображались сцены то ли охоты, то ли пиршеств – сквозь пыль, да еще в потемках не разобрать. Между тем не оставалось сомнений в их совершенстве. Неподражаемое рококо – вершина мастерства ушедших эпох и зависть ныне живущих. Навершия же, хоть и под шалями плотной паутины, представлялись чем-то роскошным, поистине королевским. Впрочем, с одного угла паутина не произрастала, там вполне различался могучий деревянный ажур. Для света оставались только два южных окна, и проход к ним не захламляли. Наверняка в обычное время сюда попадали не тем мудреным путем, каковым Захарий Митрофаныч поизмывался над Флоренцием. Меж проемов стояла этажерка в тех же людовиковских паттернах. По торцам бежали стада оленей, за ними гнались почему-то зайцы, а вовсе не охотники. Витые ножки пели в унисон со шкапными углами, сверху сидела такая же не в меру кичливая корона. Ну точно шкапы были старшими братьями, а этажерка – младшей сестренкой. К вящему удивлению, нижняя и верхняя ее полки заросли грязно-жирной бахромой, а средняя едва не блестела. Учитывая толщину, нутро могло оказаться и полым. В таких местах как раз удобно хранились петровские или елисаветинские червонцы, векселя или признания в несчастной любви.

Листратов оторвался от мебели и перешел к книгам, которых набралось пять или шесть связок. Их закрепили бечевой и как попало прикрыли от пыли рваным куском полотна. Еще несколько изданий лежало в двух корзинах, как диковинные грибы. Кожаные переплеты напоминали шляпки боровиков. Флоренций прочитал тисненые названия на верхних томах: «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля в переводе Кантемира и «Россиада» Михаила Хераскова. По всей очевидности, эти боровички Захарий Митрофаныч привез с собой, о том же повествовала их относительная незапыленность.

– Вы позволите мне заимствовать для прочтения оную книжицу? – Будучи изрядным поклонником сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира, Флоренций давно хотел прочесть его переводной труд.

– А? Фонтенель? Берите, конечно. Я тоже любительствую экспромтом полистать на досуге, посему не оставил любимых ливрусов в Сибири, потащил сюда. У грандматушки ведь сплошные жития.

Ваятель нагнулся, осторожно взял томик, обтер