Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

конечно, как ты понимаешь, перспектиг вы, связанные с Белой, просто блестящие.

— Да. Если только он захочет что-нибудь для меня сделать.

Он как-то очень странно на меня посмотрел.

— Если он захочет! Ты что же, ничего не знаешь? Ни о чем не слышал?

— О чем я должен был слышать? Что вы имеете в виду?

Он пристально смотрел на меня, и волоски у него в ноздрях так и колыхались от мощного дыхания.

— О чем вы?! — заорал я и буквально запрыгал перед ним. — Что случилось, дядя? На что вы намекаете? О чем, господи боже ты мой, я должен был услышать?

— О Беле, — ответил он.

Очень для него типично — основное оставить на потом. Оказывается, Бела прислал письмо. Он совершенно определенно заявил, что назначает меня своим наследником. И сообщил, что высылает для меня билет в один конец. Потому что хочет, чтоб я немедленно вступил в дело.

— Я, естественно, ответила, что ты подумаешь, — сказала маменька. — Он воображает, что ты можешь сразу бросить все свои дела и помчаться к нему только потому, что он наконец-то вспомнил про свои обязательства. Он всегда был безголовым, даже ребенком. Я ему написала, что, может быть, ты вообще не собираешься вступать в его дело, может быть, ты предпочтешь стать кем-то вроде консультанта. Я ему сказала…

— Конечно-конечно, маменька, — ответил я. — Но все же, пожалуйста, постарайся вспомнить, когда ты ему написала. Подумай еще раз!

— Солнышко мое, я же тебе сказала — примерно месяц или два назад. Какое это имеет значение? Дай лучше еще раз на тебя взглянуть!

— И он не ответил?

— Ну разумеется нет, в это время года! Они сейчас очень заняты. Я ведь Белу знаю.

Я мог только надеяться, что она права. Ее ясные миндалевидные глаза весело мне улыбались. На меня вдруг свалилась целая гора неожиданных событий…

— А Маура? Она тоже здесь была? Ты говоришь, целых три раза?

— Бобичек, я уже все тебе сказала. Ну что ты крутишься, как песик какой-то? Хоть минутку постой на месте!

— Вспомни, пожалуйста, когда она была здесь в последний раз? Когда пришло письмо от Белы? Когда она услышала про Белу?

— Николас, я не календарь. Спроси Имре, он наверняка знает. Может быть, я вспомню, если закурю сигаретку? Ты знаешь, что этот монстр заставлял меня бросить курить? Как он уверяет, из-за моего горла. Но я-то прекрасно понимаю, в чем истинная причина! Милый мой мальчик! — воскликнула она, хватая меня за руку. — Умоляю тебя хоть минутку постой спокойно! У меня даже голова закружилась. Иди, присядь возле меня. А теперь расскажи все-все про Прагу. С кем ты встречался? Куда ходил? Няня, наверно, плакала, когда тебя увидела, да?

И я стал ей рассказывать. В этом подробном отчете было все, что ей хотелось услышать. Она сидела, держала меня за обе руки, глядела на меня своими чудными, широко раскрытыми глазами и время от времени что-то взволнованно говорила. Плести маменьке небылицы — чистое наслаждение, а уж такие и подавно. К тому же они ничуть не противоречили Секретному государственному постановлению от 1911 года.

В тот же вечер я уехал домой, предварительно попросив у Имре в долг один фунт. Я собирался одолжить у него фунтов пять, но, вспомнив его рассказы, передумал. От предыдущего фунта у меня остались всего две монеты — двенадцать и шесть пенсов. Я не представлял, что делать дальше. Оставалось надеяться только на Бога. И потом, на самый крайний случай, была Маура. Я был как пьяный.

Освещая себе фарами дорогу, я летел через темный Нью-Форест и думал о Мауре. Я почти наверняка знал, отчего она перестала ездить в Борнемут. Из-за письма Белы… Великое событие… Она решила не навязываться. Решила показать, что не собирается мне мешать. Теперь у молодого хозяина могут возникнуть другие планы. Если бы она знала, что я все это уже «проходил»! Маура многого не знала. Ей многое предстояло узнать. Я нажал на газ и рванул вперед.

Перед самым Линдхерстом дорога резко свернула вправо. Я перешел на шестьдесят и вдруг почувствовал, что педаль тормоза проваливается почти до пола. Посреди дороги стоял пони и смотрел прямо на меня. Не знаю, задел я его или нет. Меня заносило то влево, то вправо, визжали покрышки, стволы деревьев кружились в свете фар. А машина все мчалась — вперед и вперед… Нет, не совсем так. Вот она выровнялась. Остановилась. И тишина. Фары мирно освещали темный кустарник. Обошлось…

Через минуту я вышел из машины, чувствуя, как сердце стучит прямо у горла. Машина зарылась в заросли, передок упирался в какой-то куст. Табличка с номером погнулась. И это было вроде бы единственное повреждение. Я снова сел за руль, завел мотор и медленно дал задний ход. Машина выехала очень легко и, подрулив к обочине дороги, я выключил мотор, закурил сигарету и взглянул на руки. Они все еще дрожали. Нет, только я способен на такую дурость — пройти через эти три сумасшедших и опаснейших месяца в Праге и отдать концы, шмякнувшись о дерево в Нью-Форесте! Я снова завел мотор и поехал со скоростью, не превышающей сорока миль в час. Из Борнемута я выехал сразу после семи, и без четверти десять подрулил к ее дому.

Глава 54

Она только что вымыла голову. Ее прямые волосы влажно блестели и благоухали. Маура была в халатике, ненакрашенная и выглядела такой хрупкой и изящной после того, что мне довелось познать, что мне хотелось только одного — смотреть и смотреть на нее во все глаза. Мы сидели на полу перед газовой печкой и держались за руки.

— Ой, Николас, если бы я только знала, — говорила она. — Если б ты хоть намекнул…

— Да как же я мог? Мне и сейчас нельзя было рассказывать. За это можно запросто сесть в тюрьму.

— И ты догадался только тогда, когда этот тип спросил про твою няню?

Я кивнул. Официальная версия потребовала легкой переработки. Власта подверглась изменению пола.

— Да, я был уверен, что никогда ничего не говорил про няню. Ну, а потом, когда я узнал, что няня вовсе не умерла, я понял, откуда взялась эта информация. Она могла прийти только от Имре, потому что только он говорил, что она умерла.

Она долго-долго молчала. Я высвободил руку, обнял ее и поцеловал в шею. От нее пахло шампунем.

— Ты вполне уверен насчет нас с тобой, да? — спросила она.

— В жизни не был уверенней.

— И ты хочешь