Читать книгу - "Русское сокровище Наполеона - Людмила Горелик"

Великая армия приблизилась к городу утром 4 августа и остановилась на дальних подступах к нему. Основные русские войска еще не подошли. В городе находились уже измотанная дивизия гениального Неверовского и корпус храбреца Раевского. Это были блестящие войска, но в сравнении с французами их было очень мало.

Город сжался, напрягся: ниже стали деревянные домишки, тусклее позолота на куполах церквей, жестче ощетинились зубцы на крепостной стене. В печали был город и в смятении. Этот город на западном рубеже России, преимущественно деревянный, одно-двухэтажный, но с возвышающимися куполами нарядных церквей, с красивыми каменными зданиями в центре, опоясанный все еще мощной, хотя и потрепанной изрядно битвами и временем стеной — с полуразрушенными оборонительными валами, с давно выломанными въездными воротами, город, в котором проживало пятнадцать тысяч жителей, в первые дни августа 1812 года как бы присел, сжался от ожидания и страха. Жители стали собираться в дорогу. Уехать до начала сражения, однако, удалось далеко не всем.

На рассвете 4 августа, бросив все городские документы и архивы, бежал в Тверь губернатор барон Аш. Почти одновременно с губернатором уехал архиепископ Ириней. Он увозил с собой чудотворную икону Одигитрии. Примеру губернатора последовали другие чиновники.

Воры тоже находили способ уехать. У иерея Одигитриевской церкви Никифора Мурзакевича в первые дни августа украли лошадь. Жена его умерла в нынешнем марте, и после этого отец Никифор вроде как был не в себе: двадцать лет прожили душа в душу, он не мог представить себя без нее… А когда грянула новая беда, очнулся: о детях думать надо. Только собрался увезти подальше от опасности своих семерых детей, глядь, а лошади уже нет. Что ж, на все воля Божья, при церкви, значит, останется, приглядывать-то надо.

И кузнец Василий Зябрин не уехал. У него лошади вовсе не было, на чем ехать? Пешком бежать с тремя малыми дитями и с матерью обезножевшей — нет, не убежать, куды там! Он в эти дни почти из кузни не выходил — оружие ковал казакам.

Кладбищенский сторож Ванька Зотов тоже не уехал. Чего ехать в неизвестность, скитаться по чужим людям. Здеся домишко свой, уж чему быть, тому не миновать. Авось, даст бог, и живы останемся! Тем боле место тихое, спокойное — кладбище, церква рядом…

Да что говорить, большинство жителей не смогло покинуть город до начала сражения. Помимо бедности многих, виной тому был отданный ранее приказ Барклая не выпускать людей с имуществом через въездные ворота во избежание паники. А имущество бросить, без всего идти с малыми детьми и стариками в неизвестность — как же это? Нищими скитаться по просторам Отечества, подаяния просить? Большинство горожан, мятущихся, растерянных, застряли в осажденном, ожидающем битвы Смоленске.

Утром 4 августа части Великой наполеоновской армии подошли к городу и расположились в предместье на правом берегу Днепра, перед крепостной стеной. В девять часов уже и сам Наполеон разъезжал на белом коне по рядам своей армии, обложившей крепость с трех сторон. Русские стрелки бросали камни со стены во французов, пытавшихся перейти через ров. Началась стрельба.

В это утро священника Никифора Мурзакевича призвали причащать раненых. Он пришел к Королевскому бастиону вместе со старшим сыном Костей, который носил святую воду. Все утро оборону на бастионе, где шли жестокие бои, держал корпус генерала Раевского. Днем подоспела армия Багратиона и расположилась поодаль, у крепостной стены. Ночью обескровленный корпус Раевского подкрепила и отчасти сменила дивизия Дохтурова. Бойцы Раевского и Дохтурова стояли насмерть. В этот же первый день сражения к Смоленску подоспела армия Барклая. Армии все же соединились, планам Наполеона разбить их поодиночке, к счастью, не суждено было осуществиться.

Находились они, однако, на правом берегу Днепра, вне города. Багратион и Барклай спорили: Багратион хотел дать под Смоленском генеральное сражение, Барклай стремился сберечь армию для Москвы.

К ночи поутихло. Военные убеждали застрявших в городе жителей, что «такого крепкого места ни за что не отдадут», и искали съестные припасы в оставленных хозяевами домах.

В три часа утра 5 августа вновь громыхнули пушки. Вспыхнули деревянные домики на окраинах. Громыхало и горело весь день. Отец Никифор, отслужив литургию, пошел снова причащать раненых. Вернувшись домой, по его словам, «нашел домашних в смертном страхе»: пули и ядра пробивали стены дома. Повел детей вместе с престарелыми матерью и теткой в расположенную рядом Одигитриевскую церковь, молился там, пока бомба не влетела в церковное окно. После этого с детьми и другими домочадцами перешел в Успенский собор — он крепкий. Там же спрятались и другие прихожане — молились. Город уже весь горел.

Бой продолжался до ночи, семнадцать часов. «В четыре часа начинается жаркая пальба по предместьям. В пять часов мы отталкиваем неприятеля, идем в штыки, добираемся до прикрытого пути. Тогда битва делается ужасною», — так описывал этот день капитан Франсуа, офицер наполеоновской армии.

Рассудительному Барклаю, поставившему целью сохранить армию, пришлось уговаривать солдат покинуть поле боя. Русские армии ушли на рассвете 6 августа, но они не были уничтожены, как рассчитывал Наполеон. За собой они оставили пепелище с горами трупов.

Мирные жители, кто оставался в городе и уцелел после бомбежек и пожаров, последовали за покидающей Смоленск армией. Перед тем, как отступать и зажечь мосты, к собору прискакал казак. Предупредил, что русские войска покидают город, и предложил горожанам, прячущимся в соборе, если они этого желают, выйти из Смоленска.

Вот описание исхода, сделанное генералом Жиркевичем: «Толпы несчастных смолян, рассыпавшихся по полю без крова, приюта, понемногу собирались сзади, около нас, чтобы продолжать далее свое тяжелое странствование. Крики детей, рыдания раздирали нашу душу». Еще более эмоционально выразился Федор Глинка: «Теперь Смоленск есть огромная груда пепла. Мы живем в дни ужаса. Прощай! Может быть, в этом мире уже навсегда!»

Город остался один — без защиты и почти без жителей. Разгромленный и по большей части сожженный, он слышал теперь только стоны раненых, которые лежали на улицах. Но испытания не закончились. Ночью начались взрывы — горели пороховые склады. Раненые гибли страшной смертью в огне, пылали оставшиеся дома. Уцелело несколько домов, церкви, крепостная стена. И от силы тысяча мирных граждан — тех, кто выжил под пулями и ядрами и не сгорел в эти ужасающие два дня.

В бреши крепостной стены, в проломленные ворота входила изрядно потрепанная Великая армия. «В особенно мрачном и ужасном виде предстала пред нами внутренность этого несчастного города. Ни разу с самого начала военных действий мы еще не видали таких картин; мы ими глубоко потрясены», — так вспоминал впоследствии офицер Великой армии Ложье. «Дворцы еще догорали и представляли собою только стены, потрескавшиеся от пламени; под их обломками виднелись почерневшие от дыма скелеты сгоревших жителей», — вторил ему Лабом.