Читать книгу - "Рассказы - Ричард Мэтисон"

как он таращится на меня. Откуда, интересно, он достает покупательские билеты на конструктивные материалы? За работу в космопорте платят не так много. Может быть даже, он крадет использованные билеты в конторе.

За два мини-билета я бы запросто купила в оружейной лавке атомный пистолет и размазала чертова извращенца по панели! Меня бы отправили в тюрьму на Венеру, и больше никаких хлопот.

Нет, дело того не стоит. Не переношу жару и песчаные бури.

Да, а завтра вечером вот еще будет веселье — Хендрик Халли ведет меня в Космический театр, и за одно паршивое представление и тухлое фрикасе из лунной мыши он ждет, что я пойду на риск оплодотворения. Подумать только!

Ох, как же жарко. А мою дурную электростиралку переклинило как раз тогда, когда она нужнее всего. Придется лететь стирать одежду в Космомат, а я так устаю от ночных перелетов.

О, снова они принялись за свое, эти придурки через дорогу. Ну почему они не отключат громкоговорители? Вот, опять началось! Марсианские «Иглз», лунные «Рад Сокс»[10] — да чтоб их всех засосало в вакуум!

А как подумаю о том, что завтра лезть в проклятую ракету — дважды! — громыхающее чудовище. Представить только — больше часа до Марса! Жуть!

Нет, это уж слишком. Все бы отдала, лишь бы выбраться из этой дыры. Даже согласилась бы на создание общественной ячейки с Хендриком Халли. Великие галактики, надеюсь, до этого не дойдет!

Вот уехать бы в театральную столицу и стать известной, как Джилл Финг или вроде того. Чтобы все мужики падали в обморок и умоляли лететь с ними на их родную планету. Этот сверкающий стерильный город мне опостылел.

Ну что за гнусное место! Какое будущее ждет здесь молодую девушку? Никакого. Ни одного поклонника, который имел бы на меня притязания, — если не считать эту Лунную Мышь Халли с его паршивенькой ракеткой, у которой даже проржавели швы. Я не отважилась бы смотаться на этой развалине хотя бы и в Европу.

Через две недели отпуск. Делать будет нечего. Тухлая поездка на Лунный курорт. Сидеть там у кошмарного бассейна и смотреть, как милуются парочки. А потом я наглотаюсь красной пыли, и у меня подскочит температура. И еще я миллион раз схожу в Космический театр. О, какая тоска!

Хотелось бы мне попасть в древние времена, на много тысяч лет назад. Вот тогда человек понимал что почем. Дел было невпроворот. Люди были людьми, а не лысыми, беззубыми идиотами, какими стали теперь.

Можно было бы делать все, что заблагорассудится, без всякого правительства, которое следит за каждым твоим шагом.

В нашем времени нет смысла поддерживать существование. Чего молодой девушке вроде меня ждать от такой эпохи?

Вот черт. Пора лететь в Космомат стирать белье.

XXXX

Дорогая каменная плита!

По временам меня так мутит от этой проклятой пещеры, что…

Перевод: Елена Королева

Когда день сер

Richard Matheson. "When Day Is Dun", 1954

Скажи Земле последнее прости,

Ведь день уж сер, и достоянье человека

Низринуто в застенки времени,

В могильный саван запеленато навек.

Сними нагар с свечи стараний,

И пусть же с глаз твоих вдруг упадет

Та странная вуаль, что слита

С таинственною тьмой.

Он сидел на камне и писал этот текст на доске, используя в качестве пера чей-то измазанный в саже палец. Совершенно очевидно, размышлял он, что финальная тема должна быть записана этим отправляющимся в чистилище пальцем, этим жалким отростком, который некогда нахально тыкал в землю и небо — я твой хозяин, земля, я твой хозяин, небо! — и вот теперь валяется, закопченный и жалкий, среди обломков бытия.

«Я присутствую на поминках по Земле и не лью слез».

Он поднял полные скорби глаза, и застывший взгляд поплыл над равниной. Он перекатывал в пальцах свое необычное стило и с отвращением раздувал ноздри. «Вот он я, — угрюмо размышлял он, — сижу на горячем валуне и изучаю последствия той небольшой шутки, какую человек в итоге сыграл с самим собой».

Он ударил себя по лбу и выкрикнул: «Ах!» — его захлестнула волна чувств. Большая голова упала на грудь, и он прерывисто зарыдал. Право, данное с рождения, отнято, горевал он, золотой шанс упущен, человек отыскал свой путь — но путь к самоуничтожению.

Затем он с вызывающим видом распрямился, словно проглотил жердь. «Я не желаю быть тявкающей дворняжкой, — провозгласил он. — В сей погребальный час я не поддамся. Да, пусть смерть стоит надо мной и сует призрачные пальцы в мои язвы, я не стану молить о пощаде, не согнусь».

Лохмотья величественно развевались на плечах. Он склонился, чтобы записать дальше:

О, дайте насладиться смертью,

Пока Земля, приветствуя погибель,

Глядит глазами гаснущих костров.

Кончик отяжелевшего языка выдвинулся из-за баррикады рта. Стало жарко.

И птицы свищут отходную человеку

Испепеленному, который

Свой изжаренный скелет

Пожертвовал вдруг всем своим богам.

А птицы клювом долбят песню без затей

На ксилофоне преданных забвению костей.

— Отлично! Отлично! — закричал он, опуская босую ногу на покрытую пеплом землю. Взволнованный своей строфой, он уронил стило и встал, чтобы поднять. Ну вот, рассеян как никогда. Он поморщился при этой мысли, а потом снова принялся писать.

«До чего же удивительно, — продолжал он рассуждать, — что за всю свою больную историю человек так ни на миг и не оставил попыток уничтожить себя самого».

Рефрен:

Куда как странно —

Что два чужака

Жили вместе,

Не видя врага.

Он остановился. Как же продолжать, размышлял он, как продолжать, когда под всеми счетами человечества в бухгалтерской книге вечности подведена черта? Требуется истинное упорство, бойцовская хватка и в то же время обманчивое спокойствие морской пучины, когда над головой уже кричат падальщики. «Что тогда, что теперь, — думал он, — я вынужден прикладывать титанические усилия, чтобы породить гладкую и изящно срифмованную строфу». Например, такую:

Спрячь безразличие,

Скажи, в чем отличие:

Сгореть в кислоте

Иль сгореть в пустоте.

«У меня нет ни публики, ни надежды на ее появление, однако же я продолжаю творить, потому что то, что должно быть сказано, должно быть сказано. А значит, идти вперед — мой единственный