Читать книгу - "Записки «черного полковника» - Сергей Трахимёнок"

Если человек построил дом и посадил дерево, можно не обращать внимания на то, что говорит о нем окружение и что говорит он сам о себе. Слова даны человеку, чтобы скрывать свои мысли. Но если он разрушил дом и «посадил» свою печень, то сколько бы он ни говорил о работе по созиданию, верить его словам нельзя.

В той или иной мере это знают все агентуристы.

Однако можно долго изучать человека по документам, но решение нужно принимать, только познакомившись с ним лично. И вот тут ваша интуиция — главный фактор в принятии решения.

Выхожу на контакт с Тимкиным. Он часто работает в библиотеке. Занимаю стол рядом и тщательно «изучаю» «Историю столыпинского переселения в Сибирь».

Тимкин любопытствует, где я нашел это издание. Знакомимся, уходим в курилку. В процессе разговора выясняется, что мы почти земляки, поскольку он родился в Кстово, а у меня там «теща». Я, разумеется, один раз бывал у «тещи», пока она «была жива».

Мой собеседник оживляется и начинает рассказывать историю Кстово.

Перебиваю его и спрашиваю:

— Откуда такое странное название?

— Есть две версии, — отвечает он. — Ранее на том месте была деревенька Кстоская, там было много земляники.

— А при чем тут земляника?

Тимкин смотрит на меня чуть свысока.

— По-мордовски земляника — кста, — говорит он. — Но есть и другая версия. Согласно ей бурлаки, доходя до Кстово, крестились и говорили: «Слава Богу, дошли до Нижнего». От нас до Нижнего Новгорода ровно двадцать пять километров.

Он немного помолчал, а потом добавил:

— Теперь это город Горький.

Снова прикидываюсь валенком и спрашиваю:

— Какая связь между бурлаками и названием города?

Тимкин терпеливо объясняет, что креститься, значит «кститься» — отсюда и название Кстово. Отсюда же и выражение «окстись» — перекрестись.

— О Кстово даже Радищев писал в своем путешествии.

Здесь я мог бы с ним поспорить, поскольку Радищев мог писать о посещении Кстово, только возвращаясь из сибирской ссылки. Но я внимательно слушаю Тимкина и согласно киваю.

Потом мы встречаемся мельком несколько раз и раскланиваемся, как старые друзья.

Проходит еще некоторое время, я приглашаю Тимкина в один из кабинетов библиотеки и представляюсь ему.

Он не удивлен.

— Я что-то такое предполагал, редко кто-то из старших офицеров может запросто разговаривать с рядовым военнослужащим.

— Вот и прекрасно, — говорю. — Расскажи-ка мне, пожалуйста, как ты попал в Восточный Берлин?

Он рассказывает о том, как его заметили в части и взяли дослуживать срочную службу, сначала в дивизионную газету, а потом и в Берлин.

— После фестиваля в Москве, — сказал ему я, — стало более свободно в общении с иностранцами.

— Да, — согласился Тимкин, — у нас иногда бывают журналисты оттуда.

При этом ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Скажи, а ты можешь выйти из части «в гражданке»?

— Могу, — честно ответил он мне. — Недавно надо было встречаться с коллегами из Западной Германии, и нам разрешали…

— Прекрасно, давай в следующий раз встретимся в парке.

— Хорошо, — ответил он.

— А ты сможешь организовать себе увольнение?

— У меня есть постоянная увольнительная на время работы в газете

— Анатолий, — говорю я ему, — ты сам понимаешь: если на тебя вышли сотрудники КГБ, значит, ты представляешь для них интерес. Так?

— Так.

— А ты не догадываешься, почему я вышел на тебя?

— Нет.

— Ну и прекрасно, зачем нам ходить вокруг да около, есть у меня к тебе поручение…