Читать книгу - "Сезон долгов - Елена Хорватова"

Арестантский эшелон медленно полз на восток, от пересыльной тюрьмы к тюрьме, от этапа до этапа. Порой состав с каторжанами по полдня простаивал на запасных путях, пропуская пассажирские поезда или товарняки с важным грузом. На крупных узловых станциях, передавая партию арестантов новой конвойной команде, их выверяли по спискам, отсеивали тех, кто уже прибыл к месту ссылки, снимали с поезда тяжелобольных и умерших.

В вагонах, битком набитых при отправлении поезда из Москвы, становилось все просторнее. После Тюмени, где множество арестантов выгрузили, чтобы гнать их пешим этапом дальше в Тобольск, от состава отцепили половину вагонов. В оставшиеся вагоны перевели тех каторжан, что должны были следовать далее.

Женщин теперь было немного, и всех – и уголовниц, и политических, и добровольно следующих – собрали в одном вагоне. Вообще, чем дальше поезд уходил от Москвы, тем меньше формальностей соблюдала конвойная служба.

У Аси появилась возможность нет-нет да и перекинуться с Мурой парой слов.

– Как бесконечно долго длится наше вынужденное путешествие, – говорила Веневская, кутаясь в теплый платок.

– Да, все везут и везут куда-то, и конца-края пути не видно, – соглашалась Ася. – Даже если вычесть то время, что мы провели в пересыльных тюрьмах, в банях и на запасных путях, дорога уж очень долгая. Выехали в начале июля, а ведь скоро сентябрь... И куда можно ехать так долго? Чуть ли не к Китаю подбираемся.

– Мне стало известно, что нас везут в Нерчинский уезд, – грустно ответила Мура.

– В Нерчинский уезд? И что – хорошо это или плохо?

– Честно говоря, ничего хорошего. Нерчинские рудники – это те самые места, где отбывали каторгу декабристы. Лунин, например, там и похоронен... Ты помнишь, кто он был такой?

– Кажется, какой-то бунтовщик, – не очень уверенно ответила Ася. – А разве там есть женская каторга? Все-таки рудники, это ведь не для женщин... Неужели нас загонят под землю?

– Нерчинская каторга большая. Там семь каторжных острогов, разбросанных в глухих местах по всему Нерчинскому краю на расстоянии 200 – 300 верст друг от друга. А большинство рудников давно заброшены, в них никто с кайлом уже не спускается. Например, на Благодатских рудниках устроена Мальцевская женская каторжная тюрьма. Туда, говорят, нас и повезут. Лучше было бы, если бы оставили в Акатуе, там тоже есть женское отделение, но с начала этого года всех женщин отправляют в Мальцевскую, приказ такой от начальства вышел...

В Ачинске снова поменяли конвойную команду. Новый начальник конвоя производил неприятное впечатление – его колючие глаза осматривали выстроенных перед ним каторжанок так, словно ощупывали и обыскивали их. Впрочем, после осмотра вверенных ему женщин он удалился – в «начальственный» вагон и его долго не было видно. Настоящего обыска так и не последовало. Те из уголовниц, кому удалось правдами-неправдами добыть и припрятать водку и курево, вздохнули с облегчением. Но начальству все равно было не до них – внимание конвоя сосредоточилось на политических.

Перед Иркутском состав с каторжанами простоял на глухом полустанке более суток – прошли слухи, что на иркутском вокзале собралась толпа, жаждавшая выразить свою солидарность с политическими, следующими на каторгу. Конвойное начальство боялось волнений, с которыми ни охрана поезда, ни станционные жандармы не сумеют справиться. Социалистическая бацилла – дело опасное, толпа заражается ей быстро. А вдруг бесноватым молодцам без царя в голове, наслушавшись на митинге левых ораторов, захочется отбить осужденных революционеров? «Ситуация становится непредсказуемой», – шепотом говорили офицеры друг другу. В конце концов, решили переждать, пока демонстранты не устанут стоять на вокзале и не разойдутся сами собой по домам, и тогда можно будет прогнать состав мимо Иркутска без остановки.

Группа молодежи все же пришла из города по шпалам к поезду с заключенными и, заглядывая в окна тюремных вагонов, громко распевала хором: «Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами...» Невольно возникало абсурдное впечатление, что в вагонах они рассчитывают найти этих самых тиранов, а вовсе не представителей политической оппозиции.

Охрана не стала разгонять любителей хорового пения, напротив, позволила побеседовать с политическими каторжанами, приняла передачу, состоявшую из апельсинов, сладостей, книг, чашек, чернил и прочих необходимых мелочей. Визитерам, уставшим от долгого пешего перехода по шпалам, солдаты охраны даже вынесли из поезда ведро чистой воды, чтобы дать напиться.

– А в этот раз конвой ничего, не совсем зверский. Хоть бы он уже до конца нас сопровождал, – говорили друг другу арестантки.

Но за Байкалом, через который пришлось перебираться на пароходе, конвой снова поменяли. Вагон, в котором везли женщин, отправился в Забайкалье вместе с ними в трюме грузового судна. На другом берегу этот, относительно благоустроенный, тюремный вагон прицепили к кое-как собранному из старой рухляди составу, в котором разместили мужчин.

Мура оказалась права. В начале сентября каторжный эшелон дополз до крохотного городка Сретенск, чуть ли не у границы Российской Империи, где из поезда высадили последних каторжан. Теперь предстоял пеший этап в триста верст до Акатуя, деревни, рядом с которой находилась самая большая тюрьма Нерчинской каторги.