Читать книгу - "Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов"

Васильева тоже придется… того. Отвезти.

– Это как вам будет угодно, – кивнул Красницкий и спросил: – А что он натворил?

– Все исключительно по его личной просьбе. Он требовал найти убийцу его дочери – мы нашли. Но это наша кухня, вам без надобности. Итак?

Красницкий без звука отдал ему обе фигурки.

– Благодарю за содействие, – кивнул Богомаз и, развернувшись, направился к дому.

Из лесу, из тени, вышли двое, Григорий Александрович на ходу дал указания:

– Дождитесь, когда выйдет. У него там двое пацанят.

– Уже один, – поправил Ненашев.

– Бывает, – согласился Богомаз, – но выйти-то он все равно должен, телефона нет там? Макарыч?

– Нету. Будка там, – махнул куда-то в сторону станции Полозов.

– Лады. Работайте.

Кольку Савушкин «бросил на уборку» – его слова. Это значило, что велел перетащить труп Щербина в гальюн и спустить в надлежащее отверстие. Колька, опустив глаза, зло процедил:

– Это еще зачем?

Савушкин даже как-то расстроился:

– Ну как же, а еще умник. Тебя жалею. Так просто за скачок пойдешь и за дуру мою, а если судейка и кивалы жалостливые будут, то только за скачок. Иначе – и за этого пассажира ответишь. Ну что, тащишь или тут оставим?

Потащил. И огромная удача была в том, что Савушкина взяли на выходе…

Глава 8

Григорий Александрович спросил:

– Есть хочешь?

Кольку еще колотило, но все-таки живот уже подвело нешуточно. После того как закончили со всеми делами и приехали на Петровку, Богомаз распорядился: Пожарский посидит в кабинете, пока не приедет кто-нибудь из отделения.

– Я сам доеду, – попытался было откреститься Колька.

– Извини, нет. Рисковать тобой не стану, только в сопровождении взрослых.

– А можно от вас родителям позвонить?

Ненашев, который убирался со стола перед уходом, рассеянно успокоил:

– Не беспокойся. Родители в курсе.

– Че-го?! – удивился Колька.

– В курсе, что жив и содействуешь в операции, – объяснил Ненашев. – Пришлось, конечно, кое в чем покривить душой, но ты же не будешь маме с папой все рассказывать?

– Ни за что, – твердо заявил Пожарский.

– Абсолютно правильно, – одобрил муровец.

Когда пришел Богомаз, Ненашев распрощался, пожав Кольке руку.

Григорий Александрович пришел с водой для чая, поставил кипятильник, извлек из сейфа буханку черного хлеба, масло в банке, увенчал все это кругом колбасы, толстой, в толстых блямбах жира и так пахнущую чесноком, что у Кольки голова пошла кругом.

Богомаз выстроил из продуктов невероятные бутерброды в несколько ярусов – как кулебяка. Запах чеснока, смешанный с маслом и свежим хлебом, ударил в нос, слюна хлынула мгновенно, и Колька едва успел сглотнуть, чтобы не опозориться. А Богомаз ничего, лишь подбодрил:

– Ты чего смотришь? Жуй давай!

Колька проглотил один бутерброд, второй ел, треща за ушами, третий – уже спокойнее. На четвертом сказал:

– Спросить хочу.

– Валяй!

– Кто этот Савушкин?

Григорий Александрович в задумчивости потер подбородок:

– Как тебе сказать-то так, чтобы не соврать. Ну, взяточник, вор, убийца, само собой, и клеветник.

– А почему он Вася, если Лев Давыдович?

– А он еще и самозванец. Присвоил чужие документы – так и дочь у него появилась.

Колька не поверил:

– Она что, совсем дура?! Родного отца в лицо не знала?!

– Почему сразу дура, многие не знают. Да там долгая история, родители разбежались еще до войны… Не тем будет помянут покойник Савушкин, был он редкий бабник.

– Понятно, – пробормотал Пожарский, который ничего не понял. – Значит, Лиза думала, что это он ее отец. Что же с ней случилось?

– Убита.

– Он убил?

– Если не ты, то он. Ты же не убивал?

– Нет.

– Значит, он, больше некому.

– А как же…

Тут дверь без стука отворилась и вошла Введенская – суровая, прямая, с втянутыми щеками, перетянутая ремнем, – прямо личность с плаката «Заменим мужчин, ушедших на фронт». Вошла четко и официально козырнула:

– Товарищ подполковник, старший лейтенант Введенская по вашему приказанию…

– Вольно! – не дослушал ее Богомаз. – Присаживайтесь, Катерина Сергеевна.

– Спасибо, нам на электричку, – ответила Катерина и осталась стоять, глядя в сторону. Колька торопливо проглотил, что было во рту, и сказал, что уже готов. Очень хотелось домой.

Григорий Александрович пожал ему руку:

– Ну, бывай, Пожарский. Прятаться от родной милиции, если не виноват, нехорошо, но все равно благодарю за службу.

– Спасибо. – Колька глянул на Сергеевну, и та сказала:

– Подожди в коридоре.

Когда за Пожарским закрылась дверь, Катерина некоторое время молчала, собираясь с мыслями, а Богомаз делал вид, что убирается на столе. Она не выдержала первой:

– Гриша, как ты мог?! Так обращаться с людьми, более того, с детьми!

Григорий Александрович, ничуть не смущаясь, доел бутерброд, смахнул в рот крошки, вытер рот, извинился и ответил:

– На данном этапе развития, Катерина, мы с тобой друг друга не поймем. Вот будут у меня свои дети, может быть, тогда…

– «Может быть»?! А чужие дети – это пусть, это можно?!

– Эти дети – воры, а один и убийца, – уточнил Богомаз.

– Они могли вырасти, могли раскаяться. А теперь их нет – и во многом по твоей вине. Ты это допустил, ты мог бы спасти – и ничего, ничего не сделал… Ты понимаешь, как это называется?!

Григорий Александрович поднял глаза, и Введенская осеклась, а он продолжил:

– Я начальник, мне и отвечать.

– А ты ответишь? И что же, неужто найдешь слова?..

– И искать не стану. И отвечу. Замначальника БХСС не вправе охотиться за квартирными воришками, бегать по комиссионкам, скупкам, отлавливать сопливых…

– Как же, конечно, – фыркнула Введенская.

– Именно так. Государство поручило мне вернуть в запасники культурные ценности и зачистить ряды ответственных работников от взяточника и самозванца. Я выполнил приказ. И неважно, как я это сделал.

– И суд, ты считаешь…

Григорий Александрович повысил голос:

– Да, я считаю! Прибывает комиссия инспектировать запасники, по бумагам – вот, на полочке, а на деле? Растасканы уроды по квартирам, комиссионкам, скупкам. Ты понимаешь масштаб беды?

Сергеевна отмолчалась.

– Тот, кто допустил, тот и исправил! В процессе он совершил преступления – вот что суду должно быть интересно! Суд должно интересовать то, что сделал он, лже-Савушкин, впоследствии – и безгрешный Красницкий, а не что не сделал Гриша Богомаз, ясно?

Введенская махнула рукой. Григорий Александрович, стирая пот со лба, заметил:

– У тебя слишком много ума и слишком много совести.

– Это плохо?

– Должно быть много одного из двух. Мало ума и много совести – отличный исполнитель, много ума и мало совести – командир… Да-да, командир. Начальник. Тот самый, с которого спрос, который будет отвечать за все, – я. Поняла?

– Нет.

– Я не теряю надежды. А пока отправляйся, человечный ты человек, воспитывай ягнят из волчат.

– Хорошо