Читать книгу - "Прах херувимов - Евгения Райнеш"

спросила её, будут ли они ставить тесто на пироги. Аиду, затаившуюся в углу на кресле после работы, этот простой вопрос привёл в ступор. Она тягуче, словно будущее тесто, протянула какое-то гулкое «Ну-у-у» и тут же тихонько забормотала, как будто обрадовавшись внезапному озарению:

— Тесто, тесто, будет нам невеста… Не эта, готовая, а та, что скоро преставится… Эта нам не нравится, не по Сеньке шапка…

Гулким, каким-то чужим голосом.

Правда, тут же опомнилась, глаза приобрели привычную ясность, а голос — хрусталь колокольчика, вызывающий у мужчин бабочек в животе:

— Ясь, давай перенесём пироги, ладно? Я что-то устала сегодня. Честно, сверх всякой меры устала. А ты сходи за хлебом и молоком, поужинаем ими. Стройнее будем без пирогов, верно?

И засмеялась тихо и беспомощно.

Так что Яська решила больше не приставать к Аиде с глупостями, вроде похищения экспериментальных сорняков. Или вопросами, куда и зачем тётка отправилась в своё личное свободное время.

Глава двадцатая

Ларик навещает отца

Ларик ехал в рейсовом загородном автобусе. Маленький трудяжка пыхтел, сопел, разбрасывал вокруг себя клубы дыма, скрипел тормозами на поворотах, но неуклонно поднимался в гору.

В спину бился быстрый говорок, две девушки негромко, но внятно вели беседу. Ларик не хотел прислушиваться, но волей-неволей приходилось.

— Я вот ходила последнее время с пауком на ноге и гнобила мастера. Почему он сделал мне его, почему не отговорил? Ведь видел меня, как рука поднялась наколоть это? Думала ещё, а почему сама захотела? А потому что соскучилась по ощущениям, потому что жизнь тогда кажется ярче.

Это могла быть его клиентка. Повернуться и посмотреть не захотелось. Всё равно в лицо, скорее всего, не узнает. Ларик поймал себя на мысли, что запоминает чужих людей только по татуировкам. Не вглядывается в лица клиентов.

Девушка продолжала щебетать.

— Давно ничего себе не делала. Поэтому первое, что увидела, так и сказала: «Давай!». Это было года два назад. А последняя капля: когда я гламурная такая иду, и слышу вслед «О, смотри, что по ней ползёт!». Дома гляжу на себя в зеркало и понимаю: всем довольна, всем хороша, вот только этот паук меня разрушает. И знаешь, когда мне его перекрывали, было такое чувство… Ну… Это лишь бабы поймут… Когда задержка, а тут — оп! — и всё нормально!

На ближайшей остановке девушки выпорхнули из автобуса.

Ларик с удовольствием погрузился в безмолвие пустого салона. Шум чихающего мотора не мешал думать, в отличие от разговоров.

Отца в последний раз он видел на похоронах матери. Почти незнакомый мужчина так и не подошёл к Ларику, избегал даже смотреть в его сторону. Словно проводил невидимую, но ощутимую границу между ними. Такая получилась прозрачная, но непробиваемая стена. От этого потеря мамы становилась ещё невыносимей.

Люди шептались за спиной, Ларик чувствовал. Не знал, осуждали ли они отца. Но обрывками доносилось: «узнал, что сын не его…», «… бросил», «ребёнок-то тут при чем?».

Наверное, осуждали. А его, Ларика, жалели. Только от этого парню пришлось не легче. Он пытался вспомнить, глядя в автобусное окно, какой вид тогда был у отца. На самом деле такой, словно тот имел право не подойти к Ларику. Ничего не сделать. Ни успокоить, ни сказать слово поддержки, ни просто положить руку на плечо.

«Как такое вообще возможно?», — шептал кто-то невидимый из переполненного скорбью пространства.

Отец много пил на похоронах, молча, не пьянея, только наливаясь тяжестью потери и сожаления. Тосты не говорил, вслух по имени покойную не называл. Под вопросительными взглядами на поминальном застолье отводил глаза. Наполнился до краёв личным, отдельным от всех присутствующих горем, встал и ушёл. Как он жил до похорон и как — после, Ларик не знал.

И ехал в полную неизвестность, в дальнее село. Откуда приходили деньги. Алименты? Неофициальные, наверное. Мама бы никогда судиться не стала. Скорее всего, присылал по доброй воле, сколько мог.

Ларик вздохнул. В унисон с его вздохом автобус, пронзительно скрипнув тормозами, остановился на пыльной площадке перед обшарпанным сельским магазином. Конечная, к бабке не ходи. Все маршруты деревенских автобусов заканчиваются на таких вытертых колёсами пятачках перед сельскими магазинами.

Мастер остался единственным пассажиром к концу пути. Он спросил водителя, когда отправляется назад последний рейс, и вышел под пронзительное знойное солнце. Автобус радостно зафырчал и газанул вниз с горы.

Ларик оказался один на пустынной улице. До возвращения автобуса было несколько часов. Он успеет.

Пошёл по растрескавшемуся асфальту вниз. Единственное направление, так что раздумывать не приходилось. В бумажку не заглядывал, адрес у него намертво закрепился в голове. Так много раз Ларик смотрел на этот конверт, единственное письмо, которое отец прислал маме за все годы. Само письмо пропало, но оболочка с адресом осталась.

Ведомый потрёпанным конвертом Ларик вышел к небольшому, обвитому плющом домику. Отец всегда был крепким хозяином. Так мастер слышал от соседей, знавших их семью ещё во времена, когда все они жили вместе. И мама тоже несколько раз обмолвилась.

Ларик толкнул свежевыкрашенную калитку. Она поддалась беззвучно, мягко, как и положено у крепкого хозяина. В ухоженном дворе перед непременной на юге летней верандой стояла сушилка с бельём. На ней не было ни женской, ни детской одежды. Суровое полотенце, тёмный пододеяльник в клеточку, несколько застиранных ветхих рукавиц для работы в саду и мужская старая, но ещё добротная рубашка.

Почему-то Ларик вздохнул с облегчением. Словно его касалось, живёт ли отец с кем-нибудь.

Он замешкался у калитки, разглядывая сушилку с бельём, и не заметил, что уже не один в этом дворике.

— Я знал, что когда-нибудь придёшь, — Ларик как ужаленный подскочил, обернулся на тихий голос.

И увидел отца. В руках у того телепался старый пакет, мягко обтекающий молочную бутылку и батон. Парень поперхнулся от неожиданности.

— Я… ты… Вот…

На самом деле он не знал, что скажет отцу. И когда собирался с силами, чтобы приехать сюда, — не знал, и пока ждал автобус. И всю дорогу — не знал.

Отец обошёл его со спины, держа дистанцию, словно боялся ненароком прикоснуться. Ничего не изменилось. Он все так же брезговал Лариком, как когда тот был малышом. Избегал любых контактов. Что физических, что эмоциональных. Мастер не расстроился, просто равнодушно отметил про себя.

— Проходи, — бросил все так же тихо отец.

Поднялись на веранду молчаливым куцым гуськом из двух человек, отец резко остановился.

— Подожди здесь, — и скрылся за дверью.

«Не хочет, чтобы я вошёл», — подумал Ларик, но опять же совершенно не расстроился.