Читать книгу - "Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов"

составив себе программу преодоления всевозможных трудностей гитарной техники: хроматических гамм и трели четырьмя пальцами на двух струнах. Упражнялся по четырнадцать часов в день, с метрономом. Через два года работы и квинтет, и концерт, и хроматические гаммы, в четыре октавы вверх и вниз и не двумя, а тремя пальцами правой руки, ради быстрейшего темпа, — все это было достигнуто. Он не только прилагал титанические усилия по поиску новых произведений для гитары, но и писал сам, изучая попутно композицию, искусство контрапункта и генерал-баса. Продолжая неустанно работать и совершенствоваться в течение четырнадцати лет, Николай Петрович Макаров к тысяча восемьсот пятьдесят первому году доводит свой концертный гитарный репертуар до небывалого максимума: двадцать пять концертных пьес исполняются им безупречно. Он говорит себе: «Пора! Желанная минута наступает! Пора искать мастера!» и уезжает в Европу.

В Вене находит он удивительного мастера, Шерцера, который и создает для него десятиструнную гитару, необыкновенную по силе и с тем вместе по глубине, приятности и певучести тона. И именно там, в Вене, в апреле тысяча восемьсот пятьдесят второго года Николай Петрович познакомится с гитаристом и композитором Йоханом Каспаром Мерцем, о произведениях которого он напишет позднее с искренним восхищением, отмечая «богатство композиции, высочайшее знание музыки, превосходное развитие идеи, единство, новизну, великолепие стиля, отсутствие тривиальных выражений и многообразие гармонических эффектов».

Будучи сам по характеру человеком упорным и трудолюбивым, а также резким и нетерпимым к разного рода шарлатанам от музыки, занимающимся самовосхвалением, несмотря на свои ничтожные достижения, Макаров был совершенно очарован и музыкой, и характером Мерца, которого в Вене к тому моменту уже двенадцать с лишним лет считали лучшим композитором и гитаристом столицы.

Мерц же в свою очередь был крайне скромен и сдержан в оценках своего таланта, даже когда восхищенный Макаров с восторгом отозвался о его работах, особенно о фантазиях и вариациях на темы опер Беллини, Россини и Мейербера.

— Увы, мой друг, — с грустной улыбкой ответил Мерц. — Так уж ли в самом деле велики мои таланты? Если судить по тому, какие лишения мне приходится терпеть… Быть лучшим гитарным композитором и исполнителем в Вене сегодня — это вовсе не значит быть обеспеченным человеком, не говоря уже о богатстве. Былой интерес к гитаре в Вене давно угас, а людей, способных сыграть мои произведения, можно перечесть в Европе по пальцам. Поэтому я не публикую мои работы, — в этом нет смысла. Вернее, издатели не берут их, опасаясь прогореть. Всякий раз, когда я приношу им свою новую пьесу, они твердят в голос: «Это очень трудно, невозможно сыграть, надо переделать!» А переделать — значит испортить! Поэтому, «лучший композитор», как вы говорите, носит свои рукописные шедевры в этом потрепанном портфеле. «Лучший композитор»… — он горько вздохнул и тень пробежала по его бледному лицу. — Оттого я все больше сомневаюсь в том, что мне говорят.

— Безумие! Вы уже написали более ста произведений! И каких — великолепных! Как же вы зарабатываете на жизнь? — воскликнул Макаров.

— Моя жена Жозефина — прекрасная пианистка, мы концертируем вместе. Я преподаю. Даже не столько гитару, увы, а цитру и флейту! Но в последнее время мое здоровье меня подводит, к сожалению, все чаще… Знаю о вашей благородной цели, что вы поставили перед собой. Я напишу несколько произведений для вас лично и прошу вас принять их. Это мой подарок! Никто не сможет сыграть их настолько блестяще, как вы!

Одновременно, возмущенный и растроганный, Николай Петрович, желая помочь коллеге и другу, приобрел у него несколько уже готовых рукописных черновиков с пьесами, которые много лет пролежат у Макарова в толстой папке в ящике письменного стола. Того самого стола, что стоит сейчас посреди кабинета знаменитого лексикографа… Пройдут годы, до конкурса гитарной музыки в Брюсселе уже тяжело больной Мерц не доживет всего несколько месяцев: его вдова Жозефина пришлет старому другу мужа последнее прощальное письмо, в котором будут и такие строки: «Он очень любил Вас и ценил Вашу добрую заботу о нем, и умер с Вашим именем на устах!». Николай Петрович горевал безмерно. Первую премию жюри конкурса подавляющим большинством голосов присудило Мерцу за пьесу «Концертино». Макаров лично отправил призовые деньги вдове со словами утешения и поддержки.

И все же, Первый Международный гитарный конкурс в Брюсселе, организованный Макаровым, не дал того результата, на который всей своей душой надеялся бедный Николай Петрович. Народы Европы не объединились вокруг шестиструнного инструмента, очарованные его мелодичным голосом. Они остались глухи к волшебству музыкальной гармонии. Разочарованный в главном деле своей жизни, сопровождаемый едкими насмешками современников, он вернулся в свое имение, где на долгие четырнадцать лет погрузился в лексикографические труды.

Но в последние месяцы Николай Петрович отчего-то все чаще вспоминал о том далеком времени, венских встречах и концертах. Образ Мерца маячил перед его внутренним взором, не давая старику покоя. Николай Петрович, казалось, сделал все, что мог. Но все равно, понял он сейчас, все эти годы не зря глубоко в душе его чувствовалось какое-то беспокойство и неудовлетворенность, словно самое главное еще оставалось незавершенным.

Вспомнив внезапно о рукописях покойного друга, старик беспокойно заворочался в кресле. В голову ему пришла неожиданная мысль.

— А и в самом деле, матушка! — по привычке произнес он вслух, снова обращаясь к стоящей напротив гитаре. — А ведь так и сделаю! И как же мне ранее в голову не пришло? Словарь-то мой закончен, я свободен и волен распоряжаться своим временем, как пожелаю! В память о дорогом друге! И начну немедля, сей же час! Где, где они?

Он протянул руку, открыл ящик, вытащил пухлую запыленную папку с шелковыми тесемками и, стряхнув пыль, погрузился в чтение нот.

Прошел час, прежде чем со двора послышались шум подъехавшего экипажа, лай собаки, и звучный голос произнес:

— Что барин? Дома? Здоров ли? — и, видимо, получив утвердительный ответ, добавил: — Доложи: книгопродавец Максимов с деловым визитом! Да пошли кого, мил человек, из экипажа забрать корзину с вином, отнести к барину в кабинет!

Прежде чем дверь в кабинет, заскрипев, распахнулась, старик, быстро и уверенно водивший пером по нотной странице, успел начертать по-французски посреди разлинованного листа: «Элегия. Йохан Каспар Мерц», затем бережно закрыть папку и слегка отодвинуть ее в сторону, чтобы к ней можно было вернуться в любой момент, как только позволят дела.

Николай Петрович, словно помолодев на добрый десяток лет, бодро вскочил на ноги, жестом пригласил книгопродавца в кабинет и произнес, усмешливо щурясь то на вошедшего гостя, то на корзину с вином в руках своего дворового человека, нерешительно застывшего на пороге:

— Ну-с, начнем, милостивый государь?

Часть десятая