Читать книгу - "Сыграй мне смерть по нотам... - Светлана Гончаренко"

Самоваров вздохнул. Непонятно было, правду сказал Смирнов или наврал. Кто его знает, как музыку пишут! Может, и в Таиланде это случается. А, собственно, чего он, Самоваров, от Андрея Андреевича ожидал — что тот расскажет, как стащил у Шелегина тетрадки?

Чем пристальнее Самоваров приглядывался к Андрею Андреевичу, тем больше ему казалось, что не мог этот обычный человек написать такую странную музыку. Даже в условиях катастрофической влюблённости! В нём самом странного ни капли нет. Вот он сидит сейчас, кофе свой попивает и вздыхает — о чём? О том, что грудь у жены не того размера.

Однако Андрей Андреевич нисколько не выглядел вруном, когда рассказывал свою историю. Самоваров знал: так случается, когда быль и небыль крепко перемешаны и потому неразделимы.

Где Смирнов мог приврать? В Таиланде он, похоже, был, тут всё правда. Зато как «Простые песни» написал, помнит плохо. Но его же не переехал «КамАЗ», как Шелегина! Чёрт его разберёт!

А если не врёт? Андрей Андреевич, похоже, человек без задних мыслей, лёгкий, живой, душа нараспашку. Таких женщины любят — и чаще всего взаимно. Андрей Андреевич в любви просто купается: и жену ценит за прошлое, и Ирину нежно жалеет, и целует по телефону рыжую Анну с хвостиками. Самое удивительное, что никто на него не в обиде. Счастливец!

— Не думайте, я потом пробовал заниматься композицией, — признался Андрей Андреевич, грустно клоня золотую голову. — Только не вышло ничего: сдвиг закончился. Откуда он, этот сдвиг, взялся и куда пропал? Может, у меня с психикой не всё в порядке? Ведь ненормальные люди порой такие штуки выдумывают, какие нам и не снились.

Самоваров вспомнил модель Вселенной, которая до сих пор пылилась в его мастерской на подоконнике, и признался:

— Я такие штуки видывал. И странных людей встречал.

— Вы тоже? И вам это интересно? — оживился Смирнов. — Я люблю дуриков! Не тех, конечно, которые ничего не соображают, ревут дикими голосами и мочатся в штаны — эти просто противны. Зато лёгонький-лёгонький сдвиг всегда любопытен. У меня есть знакомый врач, очень хороший, и вот у него я вижу иногда пациентов уму непостижимых.

— Они музыку тоже сочиняют? — спросил Самоваров.

— Нет, увы. Правда, один рисует потрясающие картинки — крохотные, а в них человечки и всякие существа кишат. И интересно, и безобразно, в духе Босха. Рассуждают дурики тоже занятно. Но непредсказуемы — то им всё внушить можно, и они послушны, как дети, то упрутся в свою дурь, и ничем её не перешибёшь. Странный народ.

— Их измышления — это болезнь, — заметил Самоваров. — А их картинки — не искусство.

— Не скажите! А Ван Гог с Врубелем? А Шуман? Во всяком мало-мальски выдающемся человеке всегда дурь сидит! То ли химия тому причиной, как у меня в Таиланде, то ли травма мозга — нянька уронила. Но что-то этакое сидит обязательно!

— А вам не обидно, что ваш сдвиг кончился? И что нянька не уронила — это было бы надёжнее в смысле вечного вдохновения?

Смирнов улыбнулся:

— Обидно иногда. Но чаще я вполне счастлив и доволен собой. Гениям, то есть дурикам, живётся несладко. Как представлю себе дурдом… Вы тут хорошо рассказывали, что и в больнице может быть счастье, и солнце в тумбочках отражается. Только я как человек здоровый такого счастья больше смерти боюсь. Потому, наверное, что больницу я могу себе вообразить, а вот смерть — нет. Смерть — это просто закрытая дверь с надписью «Посторонним вход воспрещён». И всё.

— И вы хотите, чтоб вас поскорее за эту дверь, сунули, если вы заболеете, — добавил Самоваров.

— Не хочу, не буду! — весело замотал головой Андрей Андреевич. — Вы в меня заронили некоторые сомнения. Хотя из-за двери всегда молчок! А вы — это, наверное, бестактный вопрос? — вы в какой больнице лежали? В городской оперируют неплохо. Но если что-то с печенью, то лучше в шестой, и я бы мог вам оказать содействие, потому что…

— Я был ранен, — пояснил Самоваров.

— То есть как? Ну, вот снова чушь сказал… Я имел в виду, что… Как ранены? Вы в армии были? В горячих точках?

— Нет. Я служил в уголовном розыске.

Самоваров увидел, что от изумления улыбка Андрея Андреевича не погасла, а наоборот, расплылась до сияния и ширины, которые совсем не соответствовали случаю.