Читать книгу - "Тайна силиконовой души - Анна Шехова"

Когда Поплавский позвонил Быстрову и упомянул в отчете «блондинку», Сергей Георгиевич заорал как ненормальный:

– Витя! Все выведай о блондинке – рост, вес, глаза, ну буквально фоторобот составляй! Хоть наизнанку вывернись! И после дуешь по адресу, который я тебе продиктую, опрашивать потерпевшего от ручонок этой красотки. Похоже, что именно от ее ручонок. Короче, это серьезная зацепка. Рой землю!

– А другие лавки?

– Никаких лавок сегодня! Все завязано на выставке. Я уверен. А там посмотрим. – И Быстров продиктовал адрес и телефон Шатовых.

Подивившись горячности нордически выдержанного Быстрова, Витя пошел по второму кругу расспрашивать продавцов.

А следователь, засунув в карман брюк телефон, победоносно посмотрел на Светлану, сидевшую напротив него в паломнической трапезной с раскрытым ртом. Сергей Георгиевича пригласили на этот раз отобедать с богомолками, но Светлана взяла все в свои руки и, усадив его отдельно от зыркающих теток, принялась потчевать грибным супом и пюре с жареной камбалой. Пока в монастыре работали дознаватели, настоятельница распорядилась готовить скоромное каждый день. На творожной запеканке позвонил Поплавский, и Быстров смог продемонстрировать Фотинии сыщицкое чутье в действии. Тут же помчались докладывать матушке о новом несчастье. Никанора немедленно отрядила Нину с Марией в Москву – сворачивать лавочку на ВВЦ. И уже через полчаса в монастыре воцарились тишь да гладь. «Хонды» и след простыл, когда Дорофеич, заперев ворота, сокрушенно покачал головой и с чувством сплюнул. Впрочем, тут же боязливо оглянувшись, перекрестился.

Выпив, по настоянию сестер, крепкого чаю и не без сожаления оставив в трапезной Светлану, убиравшую посуду, Сергей Георгиевич решил прогуляться еще к сестринскому корпусу, поспрашивать монахинь о вечере двадцатого апреля. Вдруг кто-то что-то видел, да значения не придал в те роковые 16.30 и позже? У корпуса было безлюдно, все на послушаниях. Быстров обратил внимание на взрыхленную, прополотую и какую-то упорядоченную клумбу перед корпусом. Следователь вспомнил, что именно Юлия возилась с цветником в тот день, когда он допрашивал насельниц. «Молодец эта Шатова! На первый взгляд – экзальтированная столичная штучка, а на деле вон землекоп какой трудолюбивый…» Быстров любил порядок, внешнюю благоустроенность, за которой стоит методичный труд. Его мать – латышка Виолетта Лиепиньш рассказывала маленькому Сереже, как она с сестрой Ланой мыла порошком каменную дорожку, которая вела от калитки к крыльцу отчего дома под Елгавой. А их мама, Сережина бабушка Анна, расставляла вдоль дорожки контейнеры с петунией и лобелией. А потом мама вышла замуж за папу и переехала жить в воинскую часть под Назрань, где дорожки не мыли по причине их полного отсутствия. И цветы, соответственно, не расставляли…

Быстров поднял голову – неужели первый гром? От Москвы на обитель неслись лохматые сизые облака. Стая маленьких пичуг с визгливым клекотом пропорхнула, едва не задев монастырские крыши. Громыхнуло где-то совсем близко, и на розовую плитку дорожек упали первые дождевые кляксы. В сгустившемся воздухе вдруг пахнуло чем-то нежным, родным, из детства: это у огородной калитки раскинула белый цвет тоненькая черемуха. «Чем не символ возобновляющейся, несмотря ни на что, жизни?» – подумал Быстров.

Он уже решил спасаться от дождя в корпусе, но вдруг его внимание привлекло какое-то движение на южной башне, которая прекрасно просматривалась от крыльца сестринского обиталища. Верхнее окно распахнулось, и из него показались две тонкие монашеские руки, ловившие крупные капли первой в этом году грозы. «Как же я, дурак, про эту дозорную во всех смыслах башню не подумал!» – и Сергей Георгиевич заспешил в мастерские. Перешагнув порог, детектив поздоровался с Дорофеичем и с молодым парнем в спецовке, рабочим, строившим новый коровник. Парочка с задумчивым видом сортировала доски, наваленные у винтовой лестницы. Быстров поднялся на второй этаж, поздоровался с маленькой пожилой монахиней, выглянувшей из открытой двери вышивальной мастерской. Та ответствовала – «Помощи Божией, братец» и, прикрыв дверь, скрылась в своем золоченом убежище. На третьем этаже комната также была открыта. Подойдя к ней, Быстров ощутил так любимый им запах красок и олифы. В комнате негромко пели на два голоса: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицей помилуй нас гре-е-шных». И снова та же молитва, но немного на другой лад. Сергей Георгиевич остановился в нерешительности, заслушавшись. Вступал каждый раз голос низкий, немолодой. А звонкий, юный подхватывал со слов «Иисусе», и Быстров будто ждал этого свежего, высокого звука. Потом пение оборвалось, и молодой голосок, приближаясь ко входу, сказал:

– Шаги вроде были, мать Зоя.

– Здравствуйте, матушки! – следователь решительно переступил порог иконописной мастерской, где его встретила узколицая рыженькая инокиня.

В руках она держала кисть, которую вытирала о тряпицу. В мастерской стояло три мольберта. Впрочем, работали только за двумя. От того, который был расположен у окна, и отошла молодая инокиня, а у дальнего, освещенного лампой на прищепке, сидела пожилая монахиня в очках, с суровым взглядом и поджатыми губами.

– Вы следователь? – спросила она сочным голосом.

– Да. Быстров Сергей Георгиевич.

– Ну, слава Богу, пришли. Догадались. – Монахиня удовлетворенно кивнула и встала. Руки у нее были выпачканы белой и желтой краской. Иконописица достала из шкафчика темный пузырек, плеснула на руки резко пахнущей жидкостью. Юная сестра, сказав:

– Я пойду пока, мать Зоя, – выскользнула из комнаты, поклонившись Быстрову.

– Иди, Серафимушка. У нас разговор с господином Быстровым серьезный будет. – Мать Зоя тщательно вытирала руки ветошью.

– Садитесь, Сергей Георгиевич, – монахиня указала на Серафимин стул, а сама, выдвинув из-за мольберта свой, обитый овечьей шерстью, грузно села.

– У вас есть важная информация, мать Зоя? – Быстров опустился на стул, внутренне поеживаясь под взглядом суровой сестры.

– Да, – монахиня надолго замолчала, тщательно заправляя под апостольник седые волосы. Потом она, расправив складки на юбке, взялась втирать в руки какое-то масло, плеснув из бутылочки, стоявшей на столике с красками. Наконец, сложив на коленях пухлые руки бубликом, угомонилась и виновато посмотрела на следователя:

– Я видела в тот вечер вора. Видела, как одна из сестер выносила две сумки из сестринского корпуса за пределы монастыря. Через центральные ворота.

– Уточните, кто, какого числа, в котором часу? – Быстров мгновенно достал из своего компактного портфеля ручку и листы протоколов. Но прежде – ваше имя-отчество, год рождения.

– Станислава Дмитриевна Огранкина. Пятьдесят второго года. Так вот. В среду у меня был приступ панкреатита. Матушка знает, что если меня нет на службе – я слегла. Вернее, корчусь в келье с лекарствами в зубах. Впрочем, это к делу не относится. Почувствовав себя лучше, поднялась сюда, чтобы свежим глазом посмотреть на работу. Очень тяжело икона Предтечи шла – мучение прямо. Ну, вошла, подошла к окну, чтоб раскрыть его, глотнуть воздуха свежего, смотрю – по дорожке из корпуса не идет, а просто несется мать Лидия. Вы видели Лидию?