Читать книгу - "Шпионская леска - Лен Дейтон"

Дом, указанный на визитной карточке Штайгера, находился в темном переулке, по обеим сторонам которого располагались антикварные лавки. Их фасады давно не приводились в порядок, что лишь свидетельствовало о высоком классе этих магазинчиков. На двери одного из них висела скромная медная табличка с надписью «Карл Штайгер». Я позвонил. Долгое время никто не отзывался, потом на какое-то мгновение приоткрылось окошко на верхнем этаже, и снова воцарилась тишина.

Сквозь витрину магазина я увидел, как где-то в глубине здания, за торговым залом, заставленным старинной мебелью, богемским стеклом и прочим антиквариатом, зажегся свет. Вскоре в освещенном проеме внутренней двери показался силуэт невысокого плотного мужчины, спешившего на мой звонок. Не меньше минуты он возился с многочисленными замками и щеколдами, наконец, чуть приоткрыв входную дверь — ровно настолько, насколько позволяла цепочка, спросил:

— Кто там? Кого вам нужно?

— Мне нужет барон Штайгер, — ответил я. — Я прилетел из Зальцбурга.

Послышался глубокий вздох. Дверь закрылась, плотный мужчина снял цепочку и снова открыл дверь, теперь уже настежь.

Господи! Передо мной стоял Отто Хоффман собственной персоной. Немудрено, что я не сразу узнал его: он был в накрахмаленной рубашке с галстуком-бабочкой и в ярком расшитом жилете. Но что самое главное — изменились его манеры: исчезла без следа та детская непосредственность, с которой он читал мне в Зальцбурге лекцию по филателии. Несколько секунд он молча смотрел на меня. Казалось, он ищет повод не впустить меня в дом. Наконец процедил сквозь зубы:

— Привет, Сэмсон. Я же сказал вам — сначала позвонить.

— Я не смог.

— Почему?

— Мелочи не было.

— Ладно, заходите. Кстати, разрешите представиться: я и есть барон фон Штайгер. В Вене меня знают под этим именем. — Я обратил внимание на его чисто венский выговор…

Я прошел в магазин и какое-то время стоял у двери, пока Штайгер закрывал свои хитроумные засовы.

Он погасил свет в магазинчике и повел меня в глубь здания, к узенькой деревянной лестнице. Из подвального этажа доносились запахи клея, свежеструганного дерева и лака — очевидно, там располагалась какая-то мастерская. Три верхних этажа были заняты жилыми помещениями. Вдоль лестницы висели старинные гравюры и гобелены в антикварных рамах, на одной из площадок я обратил внимание на резной дубовый комод. Судя по всему, некоторые комнаты использовались как выставочные помещения. По мере того, как мы поднимались наверх, запах ацетона из подвала постепенно вытеснялся ароматом кухни; я расслышал звуки музыки.

— Я не один, — произнес Штайгер. — Повесьте пальто на вешалку и оставьте сумку здесь. Поговорим позже.

— Хорошо.

Две маленькие комнатки в верхнем этаже были превращены в одну, и в этом зальце находилось человек десять. Одеты эти люди были столь экстравагантно, что, будь я в Лондоне, наверняка решил бы, что попал на маскарад. Женщины в декольтированных платьях старинного покроя, увешанные драгоценностями. Я обратил внимание на два платья: темно-серое шелковое, с бесчисленными оборками, и еще одно — украшенное тонкими старинными кружевами. Мужчины были в вечерних костюмах с яркими поясами, некоторые, постарше, — при медалях.

В отличие от моего зальцбургского знакомого Отто Хоффмана, барон Штайгер был крайне сдержан и серьезен. Он даже не попытался представить меня гостям. Если же кто-то из собравшихся сам подходил к нам, он холодно произносил:

— Это господин Сэмсон, мой друг из Зальцбурга.

Вид у меня был довольно жалкий — плащ промок еще в Зальцбурге, а видавший виды костюм измялся и как-то сморщился. Гости смотрели на меня без всякого энтузиазма.

В дальнем углу пожилой пианист боролся врукопашную с Джорджем Гершвином. По-моему, оба они проигрывали… Увидев меня, он повернулся в мою сторону и улыбнулся, как будто старому знакомому. У меня было такое чувство, что своим появлением я испортил людям праздник.

Услужливый официант с подносом поинтересовался, что я буду пить. Выяснив, что крепкие напитки в доме Штайгера не в чести, я взял бокал сухого вина и отошел в угол. Меня не оставляло чувство, что Штайгер демонстративно избегает моего общества: убедившись, что я не обделен выпивкой, он отошел в противоположный конец комнаты, сделав вид, что заинтересованно слушает кого-то из гостей.

— Так значит, вы теперь живете в Зальцбурге? — Я обернулся и увидел того самого пианиста, который улыбался мне как старому знакомому. Теперь этот человек стоял под самой лампой, и я смог разглядеть его лицо.

Господи, как тесен мир! Я прекрасно знал этого типа. Его настоящее имя Теодор Кисс, но сам он предпочитал, чтобы его звали Дронт. Помнится, когда мы виделись с ним в прошлый раз, он грозился разорвать меня на мелкие кусочки, размахивая перед моим носом предметом, один вид которого мог вызвать страх даже у самых крепких мужчин. Сегодня он был сама любезность. Длинные седые волосы делали его похожим на старого аристократа, но мятый костюм наводил на мысли о плебейском происхождении. Это был старый мерзавец — венгр, работавший сначала на Ось[12], а потом, когда победа союзников стала очевидной, быстренько сменивший хозяев.

— Нет, я не живу в Зальцбурге, — ответил я. — А вы где обитаете?

— Я? Я сейчас живу в Вене. У меня отличная новая квартира. Решил, знаете ли, на старости лет перебраться поближе к центру Европы… Южная Франция мне порядком поднадоела, уж больно она опошлилась за последние годы…

— Да что вы говорите?! — Я заметил на черепе Дронта довольно свежий шрам — след от удара Джима Приттимена. Кто знает, не окажись Джим поблизости в тот раз, был бы я сейчас жив…

— А как поживает моя дорогая Жу? — Дронт был знаком с родителями Глории.

— Спасибо, у нее все в порядке.

Дронт видел, что его общество мне глубоко неприятно, тем не менее не торопился сменить собеседника.

— Знаете, я ведь когда-то учился в Вене, с тех пор у меня здесь так много друзей, коллег…

Я кивнул: еще бы — у Дронта в Вене действительно было немало коллег, таких же бывших фашистов, как он сам.

Появился официант с подносом тартинок с сыром. Я схватил сразу две штуки — очень хотелось есть, в самолете нас не кормили.

— Вена — самый