Читать книгу - "Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов"

Иногда он просто не хотел, чтобы все понимали, кто стоит за теми или иными строками, посвященными дамам, ведь он был семейным человеком. Он бы скомпрометировал и себя, и ту, которой писал.

— А как же издатели? Зачем им публиковать неизвестно кого? — не сдавалась Софья.

— Издатели все понимали, ставили другое имя на обложке или находили живую замену. Взять того же совершенно бесталанного Ершова: платили бедному студенту пятьсот рублей отступных, а основной гонорар доставался настоящему автору произведения. Ведь произведение оставалось гениальным — как в случае с «Горбунком» — и говорило само за себя!

— Я понимаю… И много у него было псевдонимов?

— Известны, как минимум, с десяток псевдонимов Пушкина, которыми он подписывался, когда не хотел ставить свое имя…

Вскоре «Афина» изменила курс, обходя Парос с севера, и боковой ветер основательно заглушал разговор. Порой до Смолева долетали теперь только обрывки фраз.

— Но почему Дюма? — скорее догадался, чем услышал он вопрос, заданный Софьей.

— Считается, что существует очень много знаковых совпадений между этими двумя великими людьми, чтобы эта гипотеза в последние годы начала рассматриваться всерьез… Каких? Да взять хотя бы их внешность. Молодой Дюма и Пушкин — одно лицо, только у Дюма нет знаменитых пушкинских бакенбардов, а есть небольшие щегольские усики. Но сбрить первые и отрастить вторые совсем не трудно, согласитесь!

— Да уж, — несколько растерянно согласилась Софья.

Смолев улыбнулся: похоже, Рыжая была уже не так уверена в своей правоте.

— Оба смуглые лицом, голубые, навыкате, глаза, вьющиеся волосы, — продолжал перечислять профессор. — Происхождение, объясняющее внешнее сходство, тоже совпадает: африканские корни у обоих. Буйный и необузданный темперамент, страсть к любовным похождениям, обостренное чувство справедливости, постоянная готовность к дуэли, бесспорный литературный талант, — один портрет на двоих! Да еще и зовут обоих Александрами. Кстати, вы никогда не знали, что именно Дюма считается эталонным переводчиком Пушкина на французский язык? Очень любопытный факт, не правда ли?

Ответа Ковалевской Смолев снова не расслышал из-за налетевшего порыва ветра.

— Да, это признавали еще и его современники. Считается, что после смерти Пушкина в Петербурге в тысяча восемьсот тридцать седьмом году, во Франции, как черт из табакерки, вдруг появляется великий французский писатель Александр Дюма, и, как из рога изобилия, начинают сыпаться исторические и приключенческие романы.

— Неужели до этого Дюма ничего не написал?

— Ничего, что заслуживало бы хоть какого-то серьезного внимания. Еще одно совпадение: оба были талантливыми историками и много работали в архивах. Дюма вообще считается чуть ли не родоначальником французской исторической науки. И тоже, кстати сказать, самым крупным литературным мистификатором того времени!

— Да, я знаю, что многие из его романов написаны не им, а его «литературными неграми». Путаница какая-то! Пушкин писал сам, а подписывался чужим именем. Дюма скупал чужие труды, а ставил свое имя… Но зачем? Голова кругом!

— Совершенно верно! И еще каким кругом! — рассмеялся профессор. — И не только у вас, Сонечка, а еще и у многих маститых литературоведов! Думаю, что все просто: деньги! К тому времени имя Дюма на обложке означало гарантированную славу и гонорары. Если на миг допустить, что Александр Дюма и Александр Пушкин — одно и то же лицо, то выходит, что поэт понял, что стихами на французском он не сможет заработать себе на жизнь, и выбрал другой, более прибыльный жанр, в котором оказался не менее гениален. И еще один очень интересный факт, который сближает этих великих людей: оба издавали за свой счет литературные журналы! Пушкин издавал журнал «Современник», а Дюма — «Мушкетер». Как говорится: привычка — вторая натура!..

Алекс поднялся из своего кресла, заботливо укрыл пледом дремавшую в соседнем шезлонге Стефанию — ветер становился сильнее — и, стараясь ступать бесшумно, спустился по лестнице на нижнюю палубу, где присоединился к Манну, сидевшему с закрытыми глазами в кресле на самой корме. Но Смолев знал, что генерал не спит. Алекс молча опустился в соседнее кресло. Ковалевская и Крылов продолжали оживленно беседовать.

— А ты что думаешь? — не открывая глаз, негромко спросил Манн. — Зачем, по-твоему, это могло ему понадобиться?

— Долги, несчастливый брак, цензура, тоска по свободе творчества, — пожав плечами, перечислил Смолев, вытягивая ноги и устраиваясь поудобнее. — Кто знает? Захотел начать все с самого начала. Заново. С чистого листа. А кто бы на его месте не захотел?

— Ты представляешь себе масштаб аферы и количество вовлеченных в нее людей? — генерал приоткрыл один глаз и недоверчиво воззрился на Смолева. — Жена, родственники, друзья, официальные лица… Нет, Саша, это не самодеятельность. Если вообще это так. Здесь, друг мой ситный, что-то гораздо более сложное, чем просто побег в другую жизнь. Здесь отлично спланированная и блестяще осуществленная спецоперация. Эх ты, разведка… Василий Аркадьевич, — повысив голос, генерал обратился к профессору, сидевшему у противоположного борта, — простите, что вмешиваюсь в вашу чрезвычайно увлекательную беседу… Подскажите, а по какому ведомству у нас служил Александр Сергеевич? Коллегия иностранных дел? Ну разумеется! Спасибо! — И, повернувшись к Смолеву, добавил: — Что и следовало доказать. Все ясно как божий день. Вспомни, чем в те годы занималась коллегия иностранных дел.

— Резидент?

— Безусловно. Наш человек в Париже.[25] И все бы хорошо, да характер был уж очень бойкий. На первых порах едва не прокололся. Ты знаешь, какой был первый роман Дюма?

— Нет, — качнул головой Смолев.

— «Учитель фехтования». Вышел в тысяча восемьсот сороковом году. Знаешь, о ком он? Ни за что не догадаешься! О декабристах! Об Анненкове и о других друзьях-лицеистах самого Пушкина. Ничего подобного никакой француз Дюма написать никогда бы не смог, потому что нафантазировать все это было просто невозможно, надо было знать фактуру. Так много и подробно, в таких мельчайших деталях, включая диалоги, о декабристах мог знать только русский, который был с ними близок. У Дюма просто не было шансов. Именно тогда я впервые стал относиться к этой версии всерьез.

— Может быть, у него были источники? — резонно предположил Смолев.

— Да, там есть ссылка на мемуары какого-то француза, который, вернувшись из России, передал, якобы, свои записи Дюма, а уж он, по этим записям, якобы, написал роман… И прочее! — Манн пренебрежительно махнул рукой. — Мол, «мопед не мой, я только объявление разместил». Избитый прием, который сам же Пушкин, а потом и Дюма использовали много раз. Таинственная рукопись неизвестного происхождения, случайно попавшая в руки писателя… Для доверчивой и неискушенной публики девятнадцатого века этого объяснения было достаточно, но нам сегодня — уже нет.

— Да, прием известный, — согласился Алекс. — И у Гоголя, и у Пушкина, и у Дюма… Да много у кого, тут ты прав. Действительно, шито белыми нитками. И что с этим романом? Имел успех?

— В России? Колоссальный. Николай I, кстати, немедленно его запретил, поэтому он распространялся в