Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

не только разместили в Италии впечатляющее количество своих агентов. Они не только организовывали штаб-квартиры. Не только налаживали координацию с военными базами. Они были готовы организовать что-то вроде гражданской вербовки. Что-то вроде религии, насколько стало известно из последних уточнений, во время последних бесед со шведскими друзьями. Светская религия — в общем, секта. Которая заведет досье на итальянских адептов, соберет информацию об их друзьях, об их знакомых. Которая будет использовать в своих целях каждый голос, любые средства, какие только приходят на ум. Группа, которую нужно «пересадить», ex novo, подальше от ватиканских кругов. Субсидировать, устроить так, чтоб она разрослась. Нечто, что в подходящий момент сможет преобразоваться в оппозицию высокого уровня. В первое время она будет только поставлять американцам информацию. Практически опорный пункт — подвижный, действующий на самой территории. Организация вне всяких подозрений. В ходе второй фазы эта свободная ассоциация может легко трансформироваться в силовую группу, влиять на политические процессы, диктовать свои условия на высоком уровне. Они все просчитали. Связные в Стокгольме открыли ему, что американцы готовы были рыбачить в море проповедников, которые существовали у них на родине. На операцию были выделены значительные средства. Они подобрали людей.

— Людей? — спросил Монторси.

— Человека, сказать по правде.

— Какого человека?

— Того, вокруг кого будет вертеться группа.

— Святошу…

— Ну, я полагаю… Об этом я ничего не смог узнать. Только имя.

— Имя?

— Имя.

— Ишмаэль?

— Именно, Ишмаэль.

Американцы, Маттеи.

Американцы, Ишмаэль.

Ребенок под плитой на Джуриати. Маттеи перед мемориальной доской на Джуриати.

— Ты что думаешь об этой истории с Джуриати? — спросил Монторси.

Журналист перенес свой вес на другую ягодицу, перекинул ногу на ногу.

— Здесь есть два интересных момента. Я бы отталкивался от них.

— Какие моменты ты имеешь в виду?

— Ну… Первое — это, разумеется, доска. Если кто-то убивает ребенка, то есть если этот кто-то маньяк, то первое, что он делает, — это пытается спрятать труп, разве нет? Если ты спрятал труп — значит скрыл преступление. Если только ребенок не был похищен или, как я понимаю, о его исчезновении не заявили. Но даже в этом случае такое заявление должно произвести много шуму. А мне кажется, что не…

— Нет, я проверял. Хотя чиновник из полиции нравов, который знает об этом больше, чем я, говорит, что круг педофилов существует и что, вероятно, речь идет о круге очень высокопоставленных персон, неприкосновенных.

— Такие вещи, впрочем, всегда существовали… Нет, но дело в том, что оставить его там, на виду, рядом с доской, — это значит прежде всего пойти на риск: тебя могут увидеть, это общественное место, так или иначе… А потом, в любом случае ты знаешь, что его скоро найдут. Сколько часов прошло между временем смерти и временем обнаружения?

— Мало. Мало.

Фольезе, задумчиво:

— Вот именно… Я вижу в этом что-то вроде предупреждения. Не знаю… сигнал… возможно, ритуал…

— Это почти тот же вывод, к которому я пришел. Тогда должна быть какая-то связь с доской…

— Да, в том смысле, что иначе… какое содержание у этого знака? Как понять значение такого рода деяния?

Монторси нахмурил лоб.

— Однако есть какое-то значение для того, кто действительно знает о том, какова связь между ребенком и доской, разве не так?

— Да, но ты знаешь, что первой его нашла полиция. Или это было предупреждение кому-то внутри полиции, или же они надеялись, что об этом узнает… кто-нибудь из газетных кругов, нет?

Снова уныние — у Монторси.

— Нужно работать с тем, что мы имеем. Информация о партизанах и о доске… Практически ничего. Карточки на партизан отсутствуют. В этом ты, Фольезе, правда можешь быть очень полезен. Ты можешь двигаться, а я…

— Так вот второй факт, который мне кажется относящимся к этой истории, — то, что у тебя забрали дело… Мне кажется, у тебя его забрали, потому что ты не закрыл его…

— Это как посмотреть. Это нередкое явление. Не в первый раз у меня забирают расследование…

— Да, но если у тебя его забрали, это значит, что кто-то это предупреждение, ну или смысл того действия, понял.

— У нас, в управлении?

— Если предпосылки верны, а у тебя забрали дело… ну, скажем так, чтобы притормозить его… так вот это значит, что кто-то в полиции, кто-то над тобой, понял, что некоторые вещи не следует трогать.

Теперь они смотрели в пустоту — некую форму мысли в пространстве между их взглядами, — момент, когда все может свершиться, но ничего не приходит на ум: никакой стратегии, никакого плана. Ничего.

Монторси промолвил:

— У нас мало сведений. Имена партизан. Даты. И как максимум — фотография открытия мемориальной доски.

Фольезе засмеялся:

— Фотография с Маттеи и прочими.

Монторси тоже улыбнулся:

— Но я даже не знал, что он был партизаном, Маттеи.

— Да. Он был командиром Корпуса добровольных борцов за свободу.

— То есть?

— Белые партизаны, католические. С одной стороны, коммунисты. С другой стороны, бойцы из Партии действия, светские, республиканцы. Чтобы дорисовать треугольник, были нужны католики. Маттеи был в элите, на вершине иерархической лестницы белых партизан. Впрочем, странно. Присутствие Пайетты и Лонго, коммунистов, а также президента АНПИ, Союза итальянских партизан — а они красные — рядом с Энрико Маттеи. Если хочешь, я отсюда начинаю свое расследование.

— А я тем временем пойду поговорю с Арле из отдела судебной медицины…

— Когда?

— Завтра.

— В таком случае и я попробую откопать немного подробностей об этой казни.

— Да, попробуем таким образом. Прощупаем почву.

— Возможно, это нас ни к чему не приведет.

— Во всяком случае, мы хотя бы попробуем. Хуже мы, уж во всяком случае, не сделаем.

Фольезе, сияя:

— И даже если мы ничего не найдем, ты дашь мне первому знать о ребенке, правда?

— То есть?

— То есть если ты узнаешь, что они хотят созвать пресс-конференцию, ты предупредишь меня?

— И так ты обойдешь всех. А ты стервятник, Фольезе. — Монторси смотрел ему прямо в глаза, но благодушно. Фольезе не был стервятником. Это механизмы. Техника безразличия, которая называется журналистикой.

— Говорю тебе, Монторси… Я хочу со всем покончить здесь. Я хочу перейти в «Джорно». Все, что поможет мне вырваться из этой братской могилы, приветствуется.

— В «Джорно»?

— В «Джорно».

— К Маттеи?

— К Маттеи.

Внезапно что-то переменилось в застоявшемся воздухе огромного круглого зала. Это была какая-то вибрация, нарастающий шум. Казалось, даже круглый пандус и балконы-кабинеты дрожали. Постепенно нарастала тряска, которая разрывала воздух. Голоса вдруг затихли. Все лица, удивленные, перекошенные, повернулись к центру. На арене огромная толпа, как в день Страшного Суда, идущий кругом пандус — колоссальный памятник