Читать книгу - "Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик"

и эта беседа запомнилась, — Кружков продолжал вести разговор все так же светски, на вопросы отвечал любезно, инициативы не проявлял.

— Если вы узнали о покушении на Муркина только в Смоленске, почему же вы приехали сюда? — Потапов уже не скрываясь вел допрос, и Кружков это принимал как должное. Бывший советский участковый заинтересовал его: он явно был сложнее, чем хотел казаться. И бизнесмен решил приоткрыть карты.

— Порфирий Петрович, — ответил Кружков, — вы ведь знаете, наверно, что мое участие в этой истории началось со спора о кресте, который Муркин считал музейным экспонатом.

Это было именно полемическое утверждение, а не встречный вопрос. Но Потапов ничуть не смутился.

— Что вы поспорили с Муркиным, конечно, знаю, но ведь законченный спор, даже бурный, — не повод мчаться за оппонентом в другой город? — Потапов ответил вроде бы прямо, однако сделал вид, что не уловил в словах Кружкова указание на предмет спора — крест. И бизнесмен не преминул это заметить. Усмехнувшись, он сказал:

— Тут дело в кресте, крест пропал сразу после этого спора, разве вы не в курсе? Муркин в споре доказывал необходимость вернуть крест в музей, и крест пропал. Естественно было заподозрить в краже Муркина. Сознаюсь, такое подозрение у меня возникло.

Потапов вперил в него пронизывающий взгляд.

— И вы приехали, чтобы заставить его возвратить крест? Или попросту крест отобрать?

Коллекционер устало пожал плечами.

— Не совсем так. Если сформулировать точнее, — я хотел разобраться в проблеме: что за крест, почему он второй раз пропадает? Вы же знаете, что более ста лет назад он тоже пропал — неизвестно куда, а выплыл лишь недавно в Канаде. Не был ли он увезен самой владелицей? Или его у княгини украли? Возможно, его следует действительно передать в музей, как планировала Тенишева. Но не сделала, заметьте. Почему? Я хотел разобраться. Я давно собирался съездить посмотреть Тенишевскую коллекцию. Но толчком послужила, конечно, пропажа креста.

Тут Елена Семеновна громко передвинула стул, от чего оба мужчины посмотрели на нее. И она включилась в разговор.

— Петр Алексеевич, — сказала она, — поговорим совсем откровенно: вы же понимаете, что становитесь подозреваемым в организации взрыва? Погиб Разумов, но уже установлено, что это было покушение на Муркина. А Муркин за два дня до взрыва устроил скандал в вашем офисе. Возможно, дело в кресте, а может, это просто ваша личная месть за скандал. Все понимают, что заказать взрыв — большие деньги нужны. Как вы думаете, у кого они есть?

— Понимаю, — ответил Кружков. — поэтому хочу в этом деле разобраться.

Под пластмассовым шатровым навесом они просидели довольно долго, более двух часов, успели обсудить многое и к концу беседы друг другу почти доверяли. Договорились поддерживать связь и разошлись: Кружков в одну сторону, Шварц с Потаповым — в другую.

Распрощавшись с новыми знакомыми, Петр Алексеевич позвонил своему водителю. Машина, конечно, оставалась при нем, в Смоленске, но Кружков заботился о здоровье и старался при случае ходить пешком, а небольшой зеленый город, куда он приехал впервые, располагал к прогулкам. Однако, он сильно устал — и морально, и физически. Кроме того, хотелось есть: то, что они взяли в «Русском дворе», показалось невкусным, да и беседа увлекла много больше еды, он остался голодным.

Геннадий приехал быстро. Кружков велел ехать вначале к ресторану, а потом в гостиницу. Все это было близко, но ходить больше не хотелось. В гостиницу, где снимал апартаменты, вернулся уже вечером. Просмотрев наскоро смартфон, решил ответить только на наиболее важные — то есть касающиеся того, что его сейчас наиболее волновало — звонки. Таких было два: из фирмы, от ответственного за связи с общественностью Евгения Николаевича Растихина и из смоленской полиции, от некоего Полуэктова, представившегося начальником убойного отдела смоленской милиции. Оба звонка были на одну тему: сроки возвращения Кружкова в Москву. Выслушав голосовые сообщения, Кружков ответил Растихину, что должен задержаться на пару дней в Смоленске, а Полуэктову, который приглашал его завтра как свидетеля для дачи показаний, пообещал прийти.

Теперь можно было и поразмышлять, подвести итоги за день.

День, конечно, выдался насыщенный. Самое тяжелое — новость о взрыве. То, что для многих взрыв ассоциируется с ним, Кружкова не пугало: он рассчитывал на здравомыслие полиции, на свидетельство Виктора Муркина, когда тот сможет говорить, на собственный ум, в конце концов — он должен разобраться. Новых знакомых — Шварц и Потапова — он также занес в свой актив; эти самодеятельные сыщики производят неплохое впечатление и, кажется, лишены предвзятости по отношению к нему, социально чуждому элементу, «долбаному олигарху» (Кружков усмехнулся: с предвзятостью этого рода он сталкивался очень часто — последний случай был с Муркиным).

Происшествие задавало сразу несколько вопросов: связан ли взрыв с пропажей креста или это две отдельные истории? Если связан, совершил ли оба преступления один человек или виновны разные люди? Действительно ли это люди из его окружения или скандал с Муркиным не имеет связи со взрывом, а преступления совершались далекими от него людьми?

Бизнесмен записал эти вопросы на бумаге (ей он доверял больше, чем смартфону), вздохнул и решил заняться ими завтра — возможно, визит к Полуэктову откроет какие-то новые факты.

А сегодня он будет отдыхать. Что там происходило в имении Тенишевой сто лет назад? Про крест, должно быть, так и не выяснили? Приняв душ, Петр Алексеевич улегся в постель и открыл планшет с материалами о Тенишевой и Базанкур.

19 глава. 2 августа 1909 года. Пикник в заливных лугах.

Наступил август. Природа продолжала буйное свое цветение, воздух в Талашкине был свеж и наполнен покоем, однако отдых Ольги Георгиевны подходил к концу, через три дня был назначен отъезд. Базанкур думала об этом с грустью. Приедет в Петербург, погрузится в свои дела, забудет о нынешней счастливой беззаботности. В последнюю неделю она старалась наслаждаться каждым днем. Социальное напряжение, отравлявшее ей отдых вначале ее пребывания в Талашкине — та дистанция, которую она чувствовала между собой и богатыми, типа Рябушинских, и знаменитыми, типа Рериха, и которая ее напрягала — ушло, потому что многие разъехались, вновь прибывшие имели средний социальный статус. Ольга Георгиевна наслаждалась прекрасной природой, покоем и отдыхала. Гуляла она теперь преимущественно с княгиней Суворовой — Рымницкой. Пожилая дама очень интересно говорила о своей молодости, о встречах в салонах, действующими лицами ее рассказов были даже цари. Две из княгининых историй Базанкур записала в свой дневник. Она, конечно, помнила слова Тенишевой и Четвертинской о бурной молодости Елизаветы Ивановны. Но сейчас эта