Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

— Не обращался ли к вам кто-то из клиентов, желающих реализовать свои некрофильские фантазии, чтобы вы создали для них у монумента декорации с саркофагами и телами красивых девушек в эротичном белье. И чтобы на телах не было ни крови, ни следов насилия или страдания. Какие-нибудь некрофилы, любители искусства, способные заплатить заоблачные суммы, чтобы пережить незабываемый загробный опыт.

— Вы в своем уме?! — гневно воскликнул Густав Ластоон, но тут же успокоился и добавил: — Вы можете думать что угодно, но некротуризм не имеет ничего общего с некрофилией. Поэтому я и предпочитаю называть его кладбищенским туризмом. И ничем другим я не занимаюсь. Некротурист ищет искусство в таинстве погребения, а некрофила возбуждает сама смерть.

В сознании Клауса Баумана мелькнул вопрос, который раньше не приходил ему в голову.

— Тогда что вы можете сказать по поводы сцены с мертвыми девушками?

— Что это сакральный ритуал «стражей смерти». Я уже говорил вам это, когда вы в первый раз показали мне символ трикселя.

Клаус Бауман нашел у себя в мобильном фотографию спины одной из девушек, чтобы на этот раз кладбищенский гид смог увидеть трехмерное изображение раны полностью.

— Вы когда-нибудь видели этот кинжал?

— Это оружие не кинжал, а дага. Такая же, какую носили офицеры-нацисты из СС. Разница только в том, что у той на рукоятке был орел, держащий когтями свастику.

— И как вы думаете, что означает эта нарисованная дага? — спросила Маргарит Клодель.

— Что для ритуального жертвоприношения тайное общество использует только эту дагу, а не какое-то другое оружие.

Агент Европола недоверчиво вздохнула.

— Из чего можно заключить, что вы по-прежнему уверены: смерть девушек — ритуальное убийство, совершенное «стражами смерти». А звонок с мобильного сделала вам одна из них, чтобы вы нашли трупы и помогли полиции раскрыть тайну и найти настоящих убийц.

— Могу я вам кое-что объяснить? — спросил Густав Ластоон. — И хотя вам это не особенно пригодится, вы сможете лучше понять, о каких именно тайных обществах я говорю.

Агент Европола прошла за Густавом Ластооном и инспектором по короткому коридору, который привел их в комнату, где на столе стоял компьютер и в беспорядке, как в пункте приема макулатуры, валялись газеты, журналы и книги. Порывшись в папке для бумаг, Ластоон нашел листовку, написанную на немецком языке.

— Прочтите это. Люди, которых вы ищите, свято следуют этим правилам, как будто от этого зависит их жизнь. То же самое делает большинство по-настоящему тайных обществ во всем мире.

Клаус Бауман начал быстро читать текст вслух, чтобы его могла слышать аналитик Европола:

«Мы научим тебя действовать тайно, стать шпионом среди своих товарищей, никому не верить, никому не доверять и сомневаться в каждом. Среди демократов ты будешь вести себя, как демократ, а среди верующих будешь молиться, как истовый верующий. В профсоюзе ты будешь профсоюзным активистом, а среди либералов образцом либерализма. Ты будешь вести себя так, чтобы у всех вызывать доверие, чтобы никто не смог узнать ни твоих мыслей, ни твоих идеалов. Чтобы никто не мог заподозрить и выдать тебя. И так ты получишь власть над чужими жизнями».

— Где вы это взяли?

— Это часть ритуала инициализации. Эти слова произносятся перед тем, как вручить священную дагу новому члену «Стражей смерти». Много лет назад я прочел это в книге, о которой вам говорил, и скопировал текст. Это докторская диссертация, написанная одним университетским профессором из бывшей ГДР, посвященная пребыванию СС в Лейпциге, частым визитам Гитлера в этот город до прихода сюда американских войск и тайному обществу «Стражей смерти». Дайте мне немного времени, и я вам ее найду. Тогда вы, наконец, поймете, что я вас не обманываю.

Взгляд кладбищенского гида снова обрел ту холодную отстраненность, которую инспектор подметил, когда впервые увидел его.

— Но почему вы решили скопировать именно этот параграф? — спросила Маргарит Клодель.

— Мне нравится использовать эти слова, чтобы удивлять своих клиентов, когда я рассказываю о безымянных могилах, где похоронены люди, имевшие огромную власть над жизнью и смертью. Большинство людей не имеет понятия, кем на самом деле является их сосед, или начальник, или друг, или шурин, или отец, да и они сами.

— Что вы хотите этим сказать? — с подозрением спросил Клаус.

— Что вы ошибаетесь, если думаете, что я имею какое-то отношение к смерти этих девушек.

Глава 29

Смерть это ничто. Одни ищут в ней сладкий сон небытия, тогда как другие в ужасе бегут от нее. Бессмысленная попытка противиться неизбежному финалу. Мы прячемся в темной глубине киберпространства, чтобы нас никто не слышал и не видел. Монстры преследуют нас, подстерегают, выслеживают, но не могут нас найти. По крайней мере, до тех пор, пока мы не начнем радоваться жизни, улыбаясь тому, что смерть так близка.

Черная Луна: И снова здравствуйте.

Богомол: Сегодня я навещала свою больную мать.

Туманность: Она лежит в больнице?

Богомол: Нет, она уже десять лет сидит в сумасшедшем доме.

Слова Богомола приводят всех в ступор. До сих пор она ничего не рассказывала о своей жизни, кроме того, что она лесбиянка. Мы думали, что ее личная драма связана с этой сексуальной особенностью или с какой-то травмой на любовном поприще. Многие гомосексуальные девушки страдают от тяжелых психологических конфликтов, вызванных неприятием в семье или в обществе, но, похоже, причины того, что Богомол присутствует в этом чате, заключены в другом. И возможно, настало время, когда все мы — «девчонки из выгребной ямы» — узнаем эти причины и ее страхи.

Ведьмина Голова: Если Богомол сейчас расскажет историю своей матери, то в следующую ночь я расскажу историю моей.

Балерина: Она должна рассказать. Мы все это сделали, хотя никому не доставило удовольствия говорить о своих несчастьях.

Яблоко П: Давай, Богомол. Здесь никто не осудит ни тебя, ни твою мать. Сумасшедших домов не существует уже много лет. Ты, наверно, говоришь о психиатрической клинике? Я тоже там побывала.

Богомол: Нет, не надо называть его так деликатно. Моя мать сумасшедшая, она уже никогда не станет такой, какой я ее помню. Поэтому ее держат взаперти. Из психиатрической клиники можно выйти, из сумасшедшего дома — нет. Это все равно что быть приговоренным к досрочной отправке в ад. Каждый раз, когда я приезжаю к ней, она принимает меня за разных людей. Иногда она бросается меня обнимать, думая, что я призрак ее дочери, погибшей во время войны, а иногда забивается в угол и кричит, чтобы я не убивала