Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

— Как продвигается твоя новая книга? — спросила я, садясь на краешек стола, теплый от солнца.

— Эта книжка будет стоить мне нескольких лет жизни, — ответила мать, умевшая делать драматические заявления самым будничным тоном. Сказав так, она поставила чашки, сахар и апельсиновые бисквиты на поднос, который отнесла на террасу. — Когда ты жила здесь, мне писалось лучше. Теперь недостает нашей прежней спокойной рутины.

— Но не меня?

Еще не успев договорить, я тут же пожалела о своих словах. Неужели я до сих пор обижаюсь, что мать не считает меня существенной частью своей жизни? Мне по-прежнему больно сознавать, что она во мне не нуждается? Что ей подошла бы любая дочь, не важно какая?

— Ох, не обращай внимания, — сказала я, — это просто шутка.

Мать с обидой смотрела на меня.

— Пара бы перестать придираться к словам, Ютта.

Вот как! Странно было слышать такое от матери, которая могла часами спорить по поводу каждого слога.

Я плюхнулась в садовое кресло, откинулась на спинку и глубоко вздохнула. Красота! У меня была единственная причина жалеть о переезде — это вид, открывающийся с террасы. Сочные зеленые холмы, пасущиеся вдали овцы, кривые и редкие фруктовые деревца, будто забытые среди лугов. Хорошо, что мать не стала разбивать здесь парк. Подобно мне, она понимала очарование нетронутой природы. Журчание ручья завершало идиллию. Я заложила руки за голову, закрыла глаза и поинтересовалась:

— Когда у тебя следующая поездка?

— У меня всего пара выступлений. Летом я предпочитаю писать, ты же знаешь, — ответила мать, дождавшись, пока я открою глаза.

Летом. И даже времена года должны были вращаться вокруг ее писанины, которая еще более разрослась после их с отцом развода, будто служа ей защитой от мира, от одиночества, от ее чувств.

Я внимательно взглянула на мать. Мне впервые пришло в голову, что ее сдержанность может быть лишь хорошо укрепленным фасадом, маской, кольчугой… Я кожей ощутила напряжение ее нервов, прущее через стол, как волна. Такое с ней случалось всякий раз, когда она начинала новую книгу. Она словно выпускала щупальца, которыми исследовала каждого встречного, каждое слово, каждый звук и даже каждый запах на своем пути. Говорить с ней в такие минуты было бесполезно, ибо она, физически находясь рядом, мыслями пребывала в неведомой дали.

— Странная вещь с этой новой книгой, — помедлив, сказала мать, — я до сих пор не поняла, кто у меня главный герой, а ведь закончила уже первую главу.

Я кивнула, не зная, что сказать, но зная, что мать не ожидает от меня ответа. На самом деле она разговаривает сама с собой, думает вслух, а тот, кто это слышит, служит ей зеркалом.

«Свет мой, зеркальце, скажи… кто на свете всех умнее».

Нет, я не из этой сказки. У меня не хватит способностей, чтобы исполнять роль Белоснежки. Я бы подавилась первым же ядовитым словом.

— И зачем же ты приехала?

Хороший вопрос. Зачем я приехала? Раньше-то я знала, но потом забыла.

Тело обнаженной девушки лежало в кустарнике. На спине. Руки были вытянуты вдоль туловища, правая нога слегка согнута в колене.

Одна прядь срезанных волос рассыпалась у нее на плече, остальные ветер разнес по округе — волосы запутались в траве, обвили шершавую кору деревьев.

Ее глаза были широко открыты и неподвижно смотрели в небо, будто она умерла, чему-то удивившись.

Ее нашли дети. Брат и сестра десяти и девяти лет. Родители запрещали им ходить в лес, но они не слушались, и вот их постигло ужасное наказание — этой находки они не забудут никогда. Они бросились домой, визжа от страха. С криками неслись напрямик через пастбища, карабкались на изгороди и ползли под колючей проволокой. Во дворе кирпичного завода их остановил один из рабочих. Едва разобрав сквозь всхлипы и слезы, что произошло, он вызвал полицию и сам отвез детей в полицейский участок, где секретарь отпаивала их какао, пока за ними не приехала их мать.

Тело принадлежало девушке восемнадцати лет. Ее изнасиловали и убили. На теле было обнаружено семь ножевых ран. Первый удар стал для нее смертельным. Жертва была родом из Хохенкирхена, близ Экершайма. Она оканчивала школу и жила с родителями. Один из полицейских, прибывших на место преступления, смог опознать ее. Он знал ее родителей и вызвался сообщить им о трагедии.

Ее мать упала в обморок на пороге. Муж отнес ее на диван в гостиной и укрыл одеялом. А вернувшись, хлопнул полицейского по плечу и предложил выпить. Шок, наверное. Будучи в шоке, люди ведут себя весьма странно. Однажды этот полицейский видел женщину, которая, узнав, что ее муж разбился в автокатастрофе, молча пошла на кухню, налила себе тарелку куриного бульона и с жадностью принялась есть, будто умирала с голоду.

Девушку звали Симона. Симона Редлеф. Ее хоронили всей деревней. В истории Хохенкирхена не бывало таких многолюдных похорон. Пришли все ее одноклассники — девочки прижимали ко рту платки, да и мальчики тайком смахивали слезы. Все были потрясены этой внезапной смертью, но, более того, ее зверской, несравненной жестокостью.

Одно дело смотреть ужасы в криминальной хронике по телевизору, и совсем другое — знать, что они происходят у тебя дома. Каждый из пришедших на похороны наверняка задавался вопросом: что ждет его самого?

В часовне звучали любимые песни погибшей Симоны, мерцали зажженные свечи, цветы источали сладкий запах смерти, наполняя всех безысходной тоской. И пусть на улице как ни в чем не бывало светило солнце, все понимали, что жизнь навсегда изменилась.

«По словам главного комиссара криминальной полиции Брёля Берта Мельцига, убийство восемнадцатилетней Симоны Редлеф имеет много общего с убийствами двух других девушек, произошедшими в прошлом году на севере Германии, в городах Мевер и Аурих. Их дела остаются нераскрытыми. Мельциг отказался предоставить более подробную информацию. Следствие продолжается».

Несмотря на усталость, спал он недолго. Грезы, приходящие к нему в полудреме, он ненавидел и боялся. Отчаянно гнал их прочь, но напрасно: ненавистные образы бумерангом возвращались к нему. Он по-прежнему чувствовал возбуждение. Другие чувства никогда не захватывали его столь полно.

«Ах, девочка моя, — думал он, — почему ты меня подвела?»

Взглянув на нее вблизи, он увидел, что она совсем не фея и даже не красавица. Голос у нее был по-птичьи резкий от страха. Это взбесило его. Он терпеть не мог такие голоса. И когда потеют от ужаса тоже. У нее были скользкие руки.

Не то чтобы он