Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

пробирает меня до дрожи. Она стоит в трех футах от меня, совершенно бесстрастная, не считая этого смеха.

— Хочешь посмотреть? — интересуется Имоджен. Не понимаю, что она имеет в виду.

— Посмотреть на что?

— Что она наделала со своим языком.

Я не хочу, но Имоджен все равно показывает это. Изображение мертвой матери. Фото есть на ее мобильнике. Девушка сует мне телефон, и я бледнею.

В тот ужасный день у Имоджен хватило дерзости сделать снимок на свой телефон до прибытия полиции.

Элис в бледно-розовом свитере и легинсах висит в петле. Голова вывернута набок, веревка впилась в шею. Тело обмякло, руки повисли по бокам, ноги прямые. Вокруг ящики, которые когда-то были сложены в два или три штабеля, а теперь валяются на боку. Их содержимое вывалилось. На полу лампа и осколки стекла. Телескоп, в который, наверное, когда-то рассматривали небо через чердачное окно, тоже лежит на боку — видимо, умирающая Элис пнула его. Табурет, на который она забралась, стоит в четырех футах от нее. Вертикально.

Я думаю о том, что довелось пережить взобравшейся навстречу своей смерти Элис после того, как она просунула голову в петлю. Чердачный потолок невысокий. Элис пришлось заранее измерить веревку, чтобы быть уверенной: когда она спрыгнет с табурета, ноги не коснутся пола. Она опустилась максимум на пару дюймов. Расстояние небольшое; шея не сломалась от падения с высоты, а значит, смерть была мучительной и медленной. Доказательства на снимке: разбитая лампа, царапины, почти откушенный язык.

— Зачем ты сфотографировала это?

Я пытаюсь сохранить спокойствие. Не хочу выказывать эмоции, которые ждет от меня Имоджен.

Она пожимает плечами, демонстрируя пренебрежение к матери.

— Почему бы и нет, черт побери?

Я стараюсь скрыть свое потрясение. Имоджен забирает телефон, медленно отворачивается и возвращается в свою комнату. А я так и стою в шоке. Хочется верить, что Отто у себя в наушниках не слышал этот ужасный разговор.

Ныряю в спальню, переодеваюсь в пижаму и встаю у окна в ожидании Уилла. Смотрю на соседний дом. Там горит свет: тот самый, который всегда включается в семь и гаснет около полуночи. В это время года в доме никто не живет. Я представляю, как он пустует много месяцев подряд. Что помешает злоумышленнику проникнуть внутрь?

Когда на подъездной дорожке появляется машина, я не свожу с нее взгляд. Дверца открывается, салон освещается изнутри. Тейт с приятелем сидят пристегнутыми сзади, Уилл — впереди, рядом с женщиной, которая определенно не похожа на беззубую ведьму. Скорее, обычная брюнетка, хотя я вижу ее не совсем отчетливо.

Они заходят в дом, Тейт выглядит веселым и жизнерадостным. Взбегает по ступенькам, чтобы поздороваться со мной, и с гордостью заявляет:

— Ура, ты сегодня приходила ко мне в школу!

И забегает в спальню — в толстовке с капюшоном с надписью «Звездные войны» и трикотажных брючках. Эти брюки, как и все остальные, коротковаты ему: голые лодыжки торчат. Мы с Уиллом не успеваем покупать ему новые. На пальце носка — дырка.

Уилл, отставший от сына на полшага, поворачивается ко мне:

— Ты приходила к нему в школу?

Я качаю головой:

— Нет. — Не понимаю, о чем это Тейт. Смотрю на него: — Тейт, я сегодня была на работе. Я не приходила к тебе в школу.

— Нет, приходила!

Кажется, мальчик вот-вот расплачется. Я подыгрываю — только чтобы успокоить его.

— И что же я там делала? — спрашиваю я. — Что говорила?

— Ничего не говорила, — отвечает сын.

— Разве тебе не кажется, что если б я сегодня приходила к тебе в школу, то что-нибудь да сказала?

Тейт объясняет, что я стояла за оградой детской площадки, наблюдая за играющими на перемене детьми. Интересуюсь, во что я была одета. По версии Тейта, на мне была черная куртка и черная шапка: именно то, что я обычно ношу. Он привык видеть меня такой, но вряд ли в городке найдется хоть одна женщина, которая никогда не надевала ни то, ни другое.

— Тейт, мне кажется, это была чужая мама.

Сын в ответ лишь молча смотрит на меня.

Меня слегка нервирует, что какая-то женщина стояла у детской площадки и наблюдала за детьми. Задумываюсь о безопасности в школе — особенно на перемене. Сколько учителей присматривают за детьми? Заперта ли калитка или любой может войти внутрь? Когда дети находятся в помещении, они, наверное, в безопасности, но на открытом воздухе — совсем другое дело.

Уилл ерошит сыну волосы:

— Наверное, пора проверить твое зрение у окулиста.

— Что это у тебя? — меняю я тему разговора. Тейт с гордостью демонстрирует миниатюрную фигурку, которую лично собрал в библиотеке. Затем по просьбе Уилла карабкается к нам в кровать и чмокает меня перед сном, после чего отец уводит его в его спальню, читает сказку на ночь и укладывает, плотно укутав одеялом. По дороге обратно задерживается у дверей Отто и Имоджен, чтобы пожелать спокойной ночи.

— Ты не съела запеканку, — замечает Уилл, появившись через несколько секунд. Он выглядит обеспокоенным. Отвечаю, что не голодна.

— Всё в порядке? — Муж проводит теплой ладонью по моим волосам. Качаю головой и отвечаю «нет». Вот бы снова прильнуть к нему… Позволить его сильным рукам обнять меня… Снова стать слабой, рассыпаться на кусочки, которые он соберет…

— Насколько безопасно в школе Тейта? — спрашиваю я вместо этого.

Уилл заверяет, что вполне безопасно.

— Скорее всего, это чья-то мама принесла ребенку забытый им обед. В конце концов, Тейт не отличается особой наблюдательностью. Хотя я единственный отец, который приходит забрать сына из школы, он далеко не всегда отыскивает меня в толпе родителей.

— Уверен? — Я стараюсь не дать волю разыгравшемуся воображению. К тому же тот факт, что незнакомка — женщина, немного успокаивает. Если б за играющими детьми следил мужчина, я уже рылась бы в интернете, выясняя, сколько официально зарегистрированных сексуальных преступников проживают на острове.

— Уверен.

Показываю найденные на чердаке рисунки. Уилл с первого взгляда определяет, что их автор — Отто. Он уверен в этом — в отличие от меня.

— А почему не Имоджен?

Так хотелось бы, чтобы их нарисовала Имоджен…

— Потому что в нашей семье рисует именно Отто, — безапелляционно заявляет муж. — Не забывай про «бритву Оккама».

Он напоминает: как правило, верным оказывается самое простое объяснение.

— Но зачем?..

Я имею в виду — зачем Отто рисовать такое. Уилл поначалу отмахивается, не осознавая серьезности ситуации:

— Сэйди, это просто форма самовыражения. Вполне естественно для страдающего ребенка.

Но такое объяснение само по себе вызывает беспокойство. Потому что для детей страдать совсем не естественно.