Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

Это ощущение, когда ты стоишь перед клеткой с леопардом, граничит со стыдом, настолько зверь превосходит тебя силой, подавляет тебя своим высокомерием, своим пренебрежением к тебе. К моему изумлению, чувство, которое я испытал в первые мгновения при виде отца, было именно этим затаенным стыдом посетителя зоопарка. Охватившая меня буря эмоций оказалась для меня неожиданностью. Я-то думал, что ничего особенного не почувствую. Давайте начистоту: Билли Барбер был для меня чужим человеком. Я не видел его около сорока пяти лет, с тех пор как был ребенком. И тем не менее застыл при виде его. Он обездвижил меня так же надежно, как если бы каким-то образом материализовался по эту сторону стекла и стиснул в своих лапах. Некоторое время он стоял на фоне окна, поясной портрет старого зэка, устремив на меня холодный взгляд. Потом негромко фыркнул.

Я отвел взгляд, и он сел.

Охранник стоял в нескольких футах позади него, у однотонной стены. Однотонным здесь было все: все стены, все двери, все поверхности. Судя по тому, что я успел здесь увидеть, вся тюрьма представляла собой сплошные белые оштукатуренные стены и серые бетонные стены. Заведение было новым, его сдали в эксплуатацию только в 1995 году, так что, видимо, эта унылая цветовая гамма была частью какой-то сводящей с ума пенитенциарной стратегии. Ведь покрасить стену в желтый или голубой цвет было ничуть не труднее, чем в белый.

Мой отец взял телефонную трубку — даже сейчас, когда я пишу слова «мой отец», меня охватывает легкая дрожь и память мотает кинопленку моей жизни назад, в 1961 год, когда я видел его в последний раз в зале свиданий в тюрьме на Вэлли-авеню, — в точку, где наши с ним жизни необратимо расходятся и продолжают идти каждая своим непредсказуемо извилистым курсом, — и я снял трубку со своей стороны.

— Спасибо, что согласился со мной увидеться.

— Ну, ко мне посетители не то чтобы стоят в очереди.

На его запястье синела татуировка, которая врезалась мне в память много лет назад. В реальности она оказалась довольно скромного размера и расплывчатой — маленькое, от времени утратившее четкость линий и выцветшее до сливово-фиолетового цвета распятие, оно походило на темный синяк. Татуировка не совпадала с моим о ней воспоминанием. И отец тоже: он был всего лишь среднего роста, худой, более мускулистый, чем я себе его представлял. Похожая на канаты тюремная мускулатура, это в семьдесят-то два года. Он набил себе еще одну наколку, более замысловатую и высокохудожественную, чем первая, в виде дракона, обвившегося вокруг его шеи таким образом, что хвост и морда сплетались у яремной ямки, точно подвеска на цепочке.

— Уж и не чаял свидеться.

Я фыркнул. Этот смехотворный намек на то, что это он тут оскорблен в лучших чувствах, что это он пострадавшая сторона, вывел меня из себя. Каков наглец. Типичный зэк, все они вечно юлят, вечно прибедняются, вечно играют в какие-то игры.

— Сколько я уже тут сижу, — продолжал он, — целую жизнь? Целую жизнь гнию тут заживо, а ты ни разу не нашел времени приехать навестить своего старика. Ни единого разу. Что ты за сын такой? Это кем же надо быть, чтобы так себя вести?

— И сколько ты репетировал эту речь?

— Не умничай у меня. Что я тебе сделал плохого? А? Ничегошеньки. А ты за всю свою жизнь ни разу даже не приехал меня навестить. Своего родного отца. Это кем же надо быть, чтобы за сорок лет ни разу даже не приехать к родному отцу?

— Ну так что ты удивляешься? Я же твой сын.

— Мой сын? Ну уж нет. Я тебя не знаю. В жизни своей тебя не видел.

— Хочешь взглянуть на мое свидетельство о рождении?

— Да плевать я хотел на твое свидетельство о рождении. Думаешь, оно делает тебя моим сыном? Ну, кончил случайно пятьдесят лет назад, и что теперь, сразу сын? А ты как думал? Что я буду счастлив тебя видеть? Думал, буду от счастья до потолка прыгать и кричать «ура», да?

— Что ж ты тогда не отказался? Меня же не было в списке тех, кто может тебя посещать.

— Да в моем чертовом списке нет ни одной живой души. А ты как думал? По-твоему, кто-то рвется меня навестить? И вообще, сюда никого не пускают. Только ближайших родственников.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет. Я разве сказал, что хочу? — Он покачал головой и нахмурился. — Чертова тюряга. Хуже, чем здесь, не было нигде. Ты же знаешь, я не с самого начала тут. Меня перевозят с места на место. Сюда отправляют тех, кто проштрафился в других тюрьмах. Тут настоящая дыра.

Он, похоже, утратил интерес к этой теме и умолк.

Я молчал. По моему опыту, нередко лучшая тактика — в суде ли, в опросе свидетелей, да где угодно — это ждать. Свидетель захочет заполнить неловкую паузу. Будет испытывать смутную потребность продолжать говорить, чтобы доказать вам, что он человек умный и сведущий, чтобы заслужить ваше доверие. Сейчас же, думаю, я ждал просто по привычке. Потому что уходить точно не собирался. Пока не получу от него то, что мне было нужно.

Его настроение переменилось. Он ссутулился и у меня на глазах из нахального сделался безропотным, даже каким-то несчастным.

— Что ж, — произнес он, — по крайней мере, ты вымахал о-го-го какой здоровый. Похоже, она хорошо тебя кормила.

— Она вообще была молодец. Во всем.

— Как у нее дела, у твоей матери?

— А тебе-то не все ли равно?

— Все равно.

— Ну так давай не будем о ней говорить.

— А почему бы мне о ней и не поговорить?

Я покачал головой.

— Я знал ее до тебя.

Он со скабрезной ухмылкой поерзал в своем кресле, завилял бедрами, изображая, как будто трахает ее.

— Твой внук попал в беду. Ты в курсе?

— В курсе ли я? Да я вообще понятия не имел, что у меня есть внук. Как его зовут?

— Джейкоб.

— Джейкоб?

— Что в этом такого смешного?

— Что за петушиное имя?

— Имя как имя!

— Джеееееейкоб, — нараспев протянул он фальцетом, содрогаясь от хохота.

— Придержи язык. Он хороший парнишка.

— Да? Видать, не такой уж и хороший, коль уж ты здесь.

— Я же сказал, придержи язык.

— И что же это за беда, в которую попал наш малыш Джейкоб?

— Убийство.

— Убийство? Убийство. Это сколько ж ему годиков?

— Четырнадцать.

Мой отец положил телефонную трубку на колени и снова ссутулился в своем кресле. Потом, распрямившись, спросил:

— И кого он убил?

— Никого.